Если скрыть от человека карту и поставить перед ним слово «Персия», он начнёт фантазировать. Павлины, ковры, одеколон, миниатюры, Шираз, шахи. Страшно сказать — может вспомнить «Тысячу и одну ночь» и подумать, что Шахерезада родилась где-нибудь под Тегераном. Персия давно перестала быть географией — она стала мифом.
Поэтому вопрос «почему страна называется Иран, а не Персия» — это не совсем вопрос про название. Это вопрос про то, почему и когда страна перестаёт быть сказкой для чужого воображения.
Между внутренним именем и внешним ярлыком
Сами себя жители этой страны называли Ираном уже много столетий. Не всегда письменно, не всегда официально, но именно это слово, восходящее к «Эраншахру» — «стране ариев» — было внутренним названием.
А вот «Персия» — это внешний ярлык. Греки называли страну «Персис», по имени региона Парс, откуда происходила династия Ахеменидов. Европейцы этот ярлык охотно подхватили — потому что он был прост, звучал экзотично, и, главное, позволял не вникать в сложную этнополитическую карту региона.
Так получилось забавное расщепление: как если бы Франция на самом деле называлась Галлией, а все её называли «Парижией» — по столице. Только здесь «Париж» — провинция, а не метрополия.
Новая эпоха требует новых названий
Официальный переход от «Персии» к «Ирану» произошёл в 1935 году, при шахе Резе Пехлеви. Он был одержим модернизацией, строительством национального государства, индустриализацией и борьбой с племенной раздробленностью. А главное — образами силы и самостоятельности.
В его голове «Персия» — это западный лейбл, экзотическая витрина для Европы. А «Иран» — собственное имя, возвращение национального достоинства. Логика проста: если ты строишь независимое государство, зачем тебе чужое прозвище?
Переименование — это не просто ребрендинг. Это заявление. О том, что ты больше не хочешь соответствовать ожиданиям публики, которая читает «Рубаи» в переводе Эдварда Фитцджеральда и думает, что этим всё сказано.
От слова к смыслу
Но нельзя сказать, что этот переход прошёл без напряжения. «Персия» — это мягкие края, культурный престиж, визитка в клуб «древних цивилизаций». «Иран» — это тревожный восток, политика, бо́льшая самостоятельность, но и бо́льшая неуловимость для западного сознания.
Неудивительно, что в 1959 году снова всплыла идея: может быть, позволить использовать оба варианта — «Иран» для внутреннего контекста, «Персия» — для культурного и международного? Формально — ничего не изменили. Но до сих пор в западных фильмах, книгах и выставках может всплыть «Персия», особенно если речь о каллиграфии или базарах. Это как Лондон и Альбион — фантазия тут всегда побеждает географию.
Что в имени, если оно больше, чем имя?
Интересно другое. Когда мы спрашиваем: «Почему Иран, а не Персия?», нам часто кажется, что речь о смене сугубо терминологической. На деле — это всегда более глубокая перестройка: смена того, как нацию представляет себе она сама и как её стараются воспринять извне.
И вот здесь возникает неприятный вопрос: а почему нас это вообще беспокоит? Почему так удобно и уютно говорить «Персия»? Почему мы не путаем Иран с Ираком, когда вспоминаем ковры и поэзию — но делаем это, когда речь о новостях и страхах?
Может быть, потому что «Персия» — это музейный экспонат. А «Иран» — это живой субъект. И мы, как назойливые туристы, хотим, чтобы древность осталась на месте и не имела современных претензий.
Послесловие без морали
Иран выбрал быть собой — не сказкой, а государством. У нас есть выбор: видеть в других названиях геополитику или красоту, внутреннюю правду или только узор на фарфоре.
А теперь, когда вы слышите слово «Иран», что вы представляете первым делом — танцовщицу с кувшином, или страну с собственным голосом? Ответ покажет, чьим именем вы по привычке называете чужую независимость.