За окном осенний дождь отбивал бесконечную дробь по жестяному подоконнику, сливаясь в монотонный, гипнотизирующий шум. Казалось, небо прорвалось, и весь мир уходит под воду. Вероника сидела в кресле у окна своей городской квартиры на пятом этаже и смотрела не на стекающие по стеклу потоки, а куда-то сквозь них — в туманное, серое ничто.
В последнее время в голову приходила одна и та же мысль, от которой внутри образовывалась ледяная, зияющая пустота. Мысль о том, что она не живёт, а существует в режиме бесконечного ожидания: ожидания помощи, внимания, простого человеческого тепла. И каждый раз она яростно гнала эту мысль прочь, как назойливую муху, потому что стоило ей задержаться — и накатывала такая усталость, что хотелось лечь на пол и не вставать.
— Чайник уже полчаса воет, оглохла? — раздался из-за спины хрипловатый, недовольный голос.
Вероника вздрогнула, словно её ударили током. Она медленно обернулась. В проёме кухонной двери стоял её муж, Кирилл. В мятом, некогда чёрном, а теперь посеревшем хлопковом свитере, промокшем на плечах и рукавах, он казался каким-то осевшим, приземлённым.
Его лицо, когда-то привлекательное своими резкими скулами и тёмными глазами, теперь было вечно раскрасневшимся, будто от постоянного внутреннего раздражения. Он напоминал не того амбициозного, полного идей архитектора, за которого она выходила замуж три года назад, а уставшего, обрюзгшего мужчину, смотрящего на мир с плохо скрываемой обидой.
Не дожидаясь ответа, Кирилл тяжёлой походкой прошёл к холодильнику и, с глухим стуком рванув на себя дверцу, принялся ворошить его содержимое.
— И что у нас сегодня на ужин? — бросил он в пространство, не отрываясь от изучения полупустых полок.
— Ничего, — ответила Вероника, и её собственный голос прозвучал странно отстранённо, будто доносился издалека.
— В смысле «ничего»? — он резко обернулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки злости. — То есть ты сидела дома весь день и даже не удосужилась что-то приготовить? Опять в своих мыслях витала?
— Если тебе так проще думать — да, — сказала она, поднимаясь с кресла. Спина ныла от долгого сидения. — Сделай себе бутерброд или яичницу, если голоден. Хотя… — она усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья, — яиц, кажется, нет. Забыла купить. Зато колбаса и хлеб есть – наслаждайся!
— Ника, ты издеваешься? — Кирилл хлопнул дверцей холодильника так, что задребезжала посуда в буфете. — Я только что приехал с объекта! Десять часов на ногах, в этой слякоти, под дождём! У меня руки замёрзли, пока эти недоделанные рабочие сделала так, как надо… — он махнул рукой, сметая невидимые преграды. — А тут ещё и дома голодный сиди! Тебе уже лень в магазин сходить?
Она не ответила, лишь снова повернулась к окну. За стеклом бушевала настоящая стихия. Дождь не шёл — он обрушивался сплошной, тяжёлой стеной, смывая с крыш прошлогоднюю листву и городскую пыль. Небо было затянуто плотной, свинцово-серой пеленой, низко нависшей над промокшими крышами.
Где-то вдали, над промзоной, вспыхивали молнии, на мгновение освещая уродливые очертания труб и цехов, а следом катились глухие, раскатистые удары грома, будто небесный великан ворочался во сне. Казалось, этому потопу не будет конца, и он смоет всё — и усталость, и этот дом, и тягостное молчание, повисшее между ними.
— Я тоже устала, Кир… — прошептала она, и слова застряли в горле комом. — Но ты, кажется, этого не замечаешь. Скажи, когда ты в последний раз высыпался? По-настоящему? А я уже и не помню, что это такое. После рождения Лёвы я, кажется, не спала ни одной ночи спокойно.
— Ника, ну хватит, не начинай! — он отмахнулся, словно от назойливой мошкары, и принялся расхаживать по кухне, его мокрые носки оставляли на линолеуме следы. — Я не могу вставать к нему ночью! Мне в семь уже быть на объекте надо, а если не высплюсь, я не смогу работать! Голова не варит!
— А я смогу? — голос Вероники сорвался на крик, которого она сама от себя не ожидала. — Я работаю удалённо, пока он спит! Я и повар, и уборщица, и сиделка! Я даже в туалет сходить спокойно не могу! Ты хоть раз задумывался об этом?
— Да что ты всё ноешь? — взорвался он. — У тебя же есть всё! Сидишь дома, в тепле, с ребёнком возишься… Это ли не счастье? А я пашу, чтобы вас содержать! Давай уже организуй хоть что-то поесть, я голодный как зверь!
Он снова распахнул холодильник, будто надеясь, что еда волшебным образом материализовалась. — Ничего нет! Ни бананов, ни сыра! Ты хоть бы детским творожком меня накормила!
Вероника не стала больше ничего говорить. Она смотрела на его спину, ссутулившуюся у холодильника, и думала о том, как же всё изменилось. Чуть больше года назад, лёжа в роддоме с маленьким, тёплым свёртком на груди, она была уверена, что Кирилл станет прекрасным отцом. Он так ждал сына, рисовал планы, как будет учить его чертить, строить дворцы из конструктора, обещал купить домик у леса.
«Мальчик! — ликовал он, разглядывая снимок УЗИ. — Будет мне помощник. Вырастет — вместе будем на природу выбираться, палатку ставить».
Она верила ему. Первый месяц он и правда старался: качал Лёву на руках, гулял с коляской по парку, даже поменял пару подгузников, гордо демонстрируя свой «успех». А потом будто что-то переключилось. Появились «срочные работы», «встречи», «усталость».
Ночные подъёмы к плачущему сыну стали её исключительной прерогативой. Прогулки в выходные сошли на нет. Его интерес к сыну испарился, как лужа на асфальте в летний зной. Он отгородился от них стеной своих забот, и Вероника осталась один на один с материнством, бытом и тихим отчаянием.
Не в силах мириться с финансовой зависимостью, с унизительными просьбами дать денег на памперсы, она вернулась к фрилансу — редактированию текстов. Работала ночами, работала днём, засыпая над клавиатурой. Кирилл же делал вид, что не замечает её хронического недосыпа и опустошённого взгляда.
— О, смотри-ка, лапша «Доширак»! — его голос вернул её в сырую, промозглую реальность кухни. — Ужин чемпиона. — Он с грохотом открывал шкафчики, шуршал пакетами. Всем своим видом он демонстрировал, как он несчастен и обделён, ожидая, что она вот-вот раскается и бросится всё исправлять.
Но сегодня что-то внутри Вероники щёлкнуло. Как будто лопнула последняя, истончившаяся до предела струна.
— Приятного аппетита, — сказала она неожиданно спокойно. — Пойду к Лёве. Он, наверное, заскучал в манеже.
— Да что с тобой сегодня? — Кирилл уставился на неё, будто видел впервые.
Она задержалась в дверном проёме, потом горько усмехнулась.
— Со мной? Всё в порядке. Просто сегодня пятница. Надо запомнить число. Обвести в календаре красным фломастером.
Не дожидаясь ответа, она вышла в гостиную, превращённую в детский уголок. Увидев маму, маленький Лёва тут же оставил попытки дотянуться до погремушки, поднялся, держась за сетку манежа, и залился радостным, бессвязным лепетом, протягивая к ней ручки.
— Идём ко мне, солнышко, — прошептала Вероника, поднимая его. Её голос дрожал, а в груди всё сжималось от боли и какой-то странной решимости. — Давай почитаем про медвежонка? — Она устроилась с ним в кресле, прижала к себе, вдыхая детский запах. — Сегодня был трудный день, — сказала она ему тихо, целуя в макушку. — Но завтра будет лучше. Обещаю.
Через полчаса в комнату вошёл Кирилл.
— Поел, если тебе интересно.
— Твоя мама звонила, хотела завтра зайти, но что-то у неё не получается, — сухо сообщила Вероника, не отрываясь от книги.
— Скажи честно, — его голос прозвучал неожиданно тихо и подозрительно, — у тебя есть кто-то?
Она медленно подняла на него глаза, не понимая.
— Что?
— Ну, мужчина. Ты стала какая-то отстранённая, вечно недовольная… Когда мы в последний раз были близки? Может, ты нашла утешение на стороне?
В её голове на секунду воцарилась полная пустота от абсурда услышанного. Потом поднялась волна такого бессильного гнева, что перехватило дыхание.
— Ты с ума сошёл? — выдохнула она. — Я целыми днями одна с ребёнком! Чтобы сходить к врачу, мне за неделю нужно уговаривать свою маму приехать! О каком «мужчине» ты говоришь? Может, всё проще? Может, тебе надо задуматься, почему я, имея грудного ребёнка, вынуждена работать по ночам? Почему в холодильнике нет еды, а сын носит вещи на пару размеров больше? Ты давал мне деньги в последний раз месяц назад, Кирилл! Месяц!
— Я не понял: почему Лёва носит вещи на пару размеров больше? – казалось, этот вопрос интересовал Кирилла больше всего.
— Да потому что я покупаю ему вещи сильно на вырост. Лёва растёт быстро и покупать вещи чуть ли не каждый месяц возможности нет.
Кирилл что-то пробормотал себе под нос, отвернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Вероника сидела, обнимая Лёву, и чувствовала, как по её щекам катятся горячие, солёные слёзы. Ребёнок, почувствовав её напряжение, притих. Она целовала его волосы, его щёки, а внутри зрело твёрдое, кристально ясное решение. С неожиданным спокойствием она потянулась к телефону.
Длинные гудки казались вечностью. Наконец, в трубке послышался шорох и знакомый, тёплый, такой родной голос:
— Никуся! Родная, я рада тебя слышать!
— Мам, — голос Вероники сломался. — Можно мы с Лёвой приедем? Сейчас?
— Что случилось? — голос матери мгновенно наполнился тревогой. — Ты плачешь? Он что, опять?
— Ничего, мам. Просто соскучились. Очень. Можно?
— Конечно, конечно! Но погода-то какая, гроза! Кирилл довезёт?
— Нет. Я на такси.
— Ни в коем случае сама не садись за руль! В таком состоянии! Вызывай машину, я всё оплачу, встречу!
— Не надо, мама. Я сама в состоянии оплатить. Скоро будем. Не волнуйся.
— Я всегда волнуюсь. Буду ждать.
Положив трубку, Вероника прижала сына к себе. Сколько бы ни было в её жизни людей, эта связь — с матерью — оставалась самой прочной, самой нерушимой гаванью. Именно поэтому, собирая в дорожную сумку детские вещи и свои нехитрые пожитки, она чувствовала не страх, а странное, щемящее облегчение. Буря за окном теперь казалась не угрозой, а символом очищения, смывающим всё старое и отжившее.
Кирилл не вышел из спальни. Оттуда доносились звуки компьютерной игры — выстрелы, крики. Он обиделся и заперся в своей цифровой крепости, как делал всегда. Ей даже стало немного его жаль. Но это была жалость к незнакомцу, чья жизнь проходила где-то параллельно.
Косой дождь хлестал с такой силой, что даже под козырьком подъезда через минуту можно было стать мокрым насквозь. Серебристый седан уже ждал, его фары тускло светили сквозь водяную завесу. Вероника, прижимая к себе завёрнутого в куртку Лёву, сделала несколько шагов по залитому водой асфальту. Холодная вода сразу затекла за воротник, промочила брюки. Лёва, наоборот, смеялся, пытаясь поймать струйки дождя рукой.
Из-за руля выскочил водитель, распахнув заднюю дверь машины.
— Быстрее, прошу! — крикнул он, перекрывая шум ливня, и ловко принял из её рук ребёнка, усаживая его в детское автокресло. Сам он был без зонта, в лёгкой ветровке, которая моментально потемнела, напитавшись водой.
Через секунду они уже сидели в салоне. Водитель, молодой мужчина, вытер лицо ладонью и обернулся.
— Простите, что не подъехал к самому подъезду — там озеро целое. Улица Садовая, 42, верно?
— Да, — кивнула Вероника, отряхивая капли с волос.
— Поехали. По пробкам, думаю, минут сорок, если не час. Сегодня город плывёт. — Он тронулся, и дворники забились в бешеном ритме, бессильно сметая потоки со стекла. — Представляете, на площади Ленина «Лексус» по ступицы в воде застрял. Прямо как «Титаник» в миниатюре.
Несмотря на всю тяжесть момента, Вероника чуть улыбнулась. Водитель поймал её взгляд в зеркале заднего вида и тоже улыбнулся в ответ. У него были живые, светлые глаза и открытое, доброжелательное лицо.
— Вы когда-нибудь видели такой потоп? — спросил он.
— Не припоминаю. Кажется, что эта стихия не кончится никогда, — ответила она. — Зато, похоже, мой сын в восторге.
— Дети — они как утята, им вода нипочём, — рассмеялся он. — Меня, кстати, Артём зовут. А вас?
— Вероника.
— Очень приятно, Вероника. Держитесь, поедем окольными путями, там, глядишь, посуше.
Машина, послушно следуя уверенным движениям водителя, поплыла по залитым улицам, петляя между более глубокими лужами. В салоне было тепло, пахло кофе и мокрой тканью. Артём, вопреки стереотипу о молчаливых таксистах, оказался приятным собеседником. Он рассказывал забавные случаи из своей работы, но без навязчивости, словно чувствуя её состояние. Потом он замолчал, ему показалось, что пассажирка совсем его не слушает.
— Вы, наверное, не только таксист? — неожиданно спросила Вероника, чтобы нарушить тишину, в которой слишком громко звучали её собственные мысли.
— Угадали, — он улыбнулся. — Учусь. На морского биолога. Такси — чтобы прибавка к стипендии была и на море иногда выбираться. Мечтаю работать на биостанции где-нибудь на Белом море. Изучать нерп и приливы.
— Мечта… — тихо повторила Вероника, глядя в тёмное, залитое водой окно. У неё тоже были мечты. Когда-то.
— А вы? — осторожно спросил Артём.
— Я? Редактор в журнале. Вернее, была до декрета. Сейчас фрилансом занимаюсь. — Она не стала вдаваться в подробности.
Он кивнул, не настаивая на подробностях.
— Фриланс — это здорово. Свобода. Только дисциплины нужно много.
— Её как раз и не хватает, — неожиданно для себя призналась она.
— Всё приходит с опытом, — философски заметил он. — Вот, кстати, моя визитка. — Он одной рукой, не отрываясь от дороги, достал из бокового кармана карточку и протянул через плечо. — Если вдруг снова куда нужно будет — звоните напрямую. Без лишних накруток.
Она взяла карточку.
— Спасибо, — сказала она, пряча карточку в карман.
— Не за что. Я вижу, вы не из тех, кто любит болтать попусту. — Он снова посмотрел на неё в зеркало, и его взгляд был на удивление проницательным. — Но если вдруг захочется — я ещё и неплохой слушатель. В профессии таксиста это важный навык.
Веронику снова пронзила смесь стыда и благодарности. Этот незнакомец видел её насквозь, и это было одновременно неожиданно и… приятно. Как глоток свежего воздуха после долгого нахождения в душной комнате.
Доехали они почти за час. Дождь к тому времени превратился в мелкую, нудную морось. Артём, как и вначале, помог вытащить коляску и донести сонного Лёву до подъезда старой кирпичной пятиэтажки, где жила её мать.
Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла Надежда Петровна — худая, подвижная женщина с седыми, коротко стриженными волосами и умными глазами. Увидев дочь с внуком на руках и незнакомого мужчину с сумкой, она лишь на мгновение замерла, а потом быстро забрала Лёву.
— Заходите, молодой человек, проходите, вы же промокли! — засуетилась она.
— Спасибо, но мне пора, — вежливо отказался Артём, передав сумку. — Ещё других пассажиров спасать. Всего доброго. — Он кивнул Веронике, в его взгляде промелькнуло что-то тёплое и ободряющее, и он быстро скрылся в лифте.
— Ну что, рассказывай, — сказала Надежда Петровна, закрывая дверь. Её голос был мягким, но в нём звучала стальная нотка. — И не говори, что ничего не произошло. По лицу всё видно. И по сумкам…
И Вероника, сидя на кухне за чашкой горячего, душистого чая с мёдом и имбирём, впервые за долгие месяцы позволила себе быть слабой. Она рассказала всё. Про усталость, про равнодушие Кирилла, про работу по ночам, про пустой холодильник и полное одиночество в браке. Слова лились потоком, сбивчиво, со слезами и долгими паузами. Мать молча слушала, не перебивая, лишь иногда сжимая её руку в своей тёплой, узловатой ладони.
Когда рассказ закончился, в кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов.
— Что ты хочешь делать? — спросила наконец Надежда Петровна.
Вероника подняла на неё глаза, полные слёз, но уже более ясные.
— Развестись. Официально. Я не могу больше.
Мать тяжело вздохнула, но в её глазах не было ни укора, ни разочарования, лишь глубокая, материнская боль.
— Знаешь, я всегда боялась этого. Я с настороженностью относилась к Кириллу, просто тебе об этом никогда не говорила. Он умел казаться хорошим и правильным, но не умел таковым быть. — Она помолчала. — Ты права. Ребёнку нужна счастливая мать. А не загнанная лошадь. Оставайся у меня на столько, на сколько нужно. А что делать дальше - решим.
В ту ночь Вероника спала на знакомом с детства диване, под лоскутным бабушкиным одеялом, и слушала, как рядом на кровати посапывает сын. За окном дождь стих, и в разрывах туч блеснули две одинокие звезды. Впервые за много месяцев Ника чувствовала себя в безопасности. Под защитой. И эта тишина, нарушаемая лишь дальним гулом поезда, была слаще любой музыки.
Это был не побег. Это было отступление. Иногда, чтобы начать всё сначала, нужно отступить.
А за окном, промокший и тёмный, медленно засыпал город, готовясь к новому дню. И в этой тишине после бури уже слышался отголосок новой, пока неясной, но уже не такой заунывной мелодии. Мелодии надежды.