Когда Игорь вышел из комнаты с чемоданами, Лена поняла главное: десять лет она лечила не его. Она лечила себя. И вот сейчас, глядя в спину человеку, которого вытащила из такой ямы, что врачи разводили руками, она осознала — болезнь никуда не делась. Просто сменила адрес.
***
— Ленка, ты опять ему ботинки купила? За десять тысяч? — соседка Валя смотрела на коробку с нескрываемым осуждением. — У самой сапоги третий сезон каши просят, а этому… художнику — «Экко»?
— Ему ходить не в чем, Валюш. У него презентация в четверг в каком-то лофте, там люди приличные будут. Не пойдёт же он в кроссовках с рынка. — Лена аккуратно, словно хрустальную вазу, поставила коробку на тумбочку в прихожей.
— Люди приличные… А ты у нас, значит, неприличная? В пуховике этом, прости господи, с китайской распродажи.
— Я не творец, мне можно, — отмахнулась Лена, привычно задвигая себя на второй план. — И вообще, у Игоря сейчас период сложный. Тонкая душевная организация, понимаешь? Ему уверенность нужна.
Лена не стала рассказывать Вале, что «тонкая душевная организация» вчера опять пришла под утро и пахла не вдохновением, а дешёвым коньяком и чужими сигаретами. И что десять тысяч на ботинки — это отложенные на стоматолога деньги. Зуб ныл вторую неделю, но Игорь ныл громче.
У него «творческий застой», «никто не понимает» и «мир сер и убог».
Лена знала этот сценарий наизусть: сначала депрессия, потом запой, потом она, как верная санитарка, вытаскивает его с поля боя, отпаивает рассолом, варит куриные бульоны и платит долги. Так повторялось раз за разом. Год за годом.
Жизнь Лены напоминала бег с препятствиями, где на финише вместо медали выдавали грамоту «Молодец, выжила».
Она работала бухгалтером в двух фирмах и ещё брала подработки на дом. Игорь писал картины. Вернее, он их мучил. Полотна стояли по всей квартире, пахли растворителем и несбывшимися надеждами.
— Ленусь, у нас есть что поесть? — голос Игоря из комнаты звучал слабо и жалко.
Лена метнулась на кухню. В холодильнике стояла кастрюля с борщом — на говядине, как он любит — и контейнер с паровыми котлетами. Себе она обычно варила макароны или доедала то, что «творческая личность» не осилила.
— Сейчас, Игорёк, сейчас, — она быстро накрывала на стол. Салфетки, хлеб порезан треугольничками, сметана в красивой пиалке. Не дай бог просто банку поставить — это ранит его эстетические чувства.
Игорь вышел на кухню, шаркая старыми тапками. Лицо серое, под глазами мешки.
— Опять борщ… — скривился он. — Тяжёлая еда, приземлённая. Мне бы чего-то лёгкого. Может, рыбки?
Лена вздохнула. Рыба, которую он имел в виду, стоила как три дня её работы.
— Игорюш, ну где я тебе сейчас рыбу возьму? Ешь котлетки, они из индейки, диетические.
Он ковырял вилкой в тарелке, всем своим видом показывая, как страдает от бытовой неустроенности.
— Ты не понимаешь, Лена. Мне для вдохновения нужны эмоции, а не котлеты. Я задыхаюсь здесь. Эти стены, этот запах жареного лука…
Лена молчала. Она знала: сейчас он поест, потом попросит пятьсот рублей «на краски» — читай: на пиво — а потом ляжет на диван страдать. И она даст. Потому что талант. Потому что без неё он пропадёт.
Кто, если не она?
Так прошло десять лет.
Десять лет Лена «спасала». Возила по врачам, когда у него прихватывало печень. Оплачивала курсы, мастер-классы, аренду студии. Выкупала его из полиции, когда он в пьяном угаре подрался с критиком. Она знала всех наркологов города по имени-отчеству и могла на ощупь найти дорогу в три вытрезвителя.
— Елена Сергеевна, ну что ж вы так убиваетесь, — говорил ей пожилой врач в платной клинике, выписывая очередной рецепт. — Ему самому это не нужно, а вы себя в гроб загоните.
— Вы не понимаете, он талантливый, просто сломленный, — твердила Лена, поправляя сбившуюся причёску. — Ему помощь нужна.
Она не замечала, как врач качает головой ей вслед. Не слышала, как медсёстры шепчутся в коридоре. Она видела только одно: человека, которого нужно спасти. Должна спасти. Обязана.
И чудо произошло.
Или просто количество Лениных денег и терпения перешло в качество. Игорь бросил пить. Совсем. Закодировался, начал ходить в спортзал, сменил имидж. А потом его картину купили. Не за символические деньги, а за настоящие, серьёзные. Потом выставка. Интервью. Статьи в глянце. Успех.
Лена сияла.
Она чувствовала себя скульптором, который из бесформенного куска глины вылепил Аполлона. Она впервые за много лет купила себе новое платье. Потом ещё одно. Планировала ремонт и отпуск на море. Она думала: «Ну вот, теперь заживём. Теперь он оценит. Теперь я — жена признанного художника, а не нянька при вечном больном».
Перемены начались с мелочей.
С еды.
Раньше Игорь ел всё, что давали, лишь бы с ложечки. Теперь он стал разборчив.
— Лен, зачем ты купила эту колбасу? Это же бумага с соей, — морщился он, заглядывая в холодильник. — Я был в «Азбуке вкуса», взял хамон и сыр с плесенью. Не трогай, это к вину — ко мне вечером галерист приедет.
Лена смотрела на хамон. Ей его было нельзя. То есть не то чтобы нельзя, но… «это для гостей». Она по привычке жевала бутерброд с «бумажной» колбасой, чувствуя себя лишней на этом празднике жизни. В своей собственной квартире. На своей собственной кухне, где десять лет варила ему борщи.
Потом изменились разговоры.
— Тебе не обязательно ходить со мной на открытие, — сказал он как-то, поправляя перед зеркалом новый пиджак. Дорогой. Купленный на свои, заработанные.
— Почему? — опешила Лена. — Я же всегда…
— Ну вот именно. Ты всегда слишком суетишься. Поправляешь мне галстук, смахиваешь пылинки. Это выглядит… по-мамски. Люди замечают.
— Я забочусь!
— Ты душишь, Лен.
В тот вечер Лена осталась дома.
Она сидела на кухне, ела остывшие макароны прямо из кастрюли и смотрела в одну точку. Внутри ворочалось что-то нехорошее, холодное и скользкое, как та рыба, которую она так и не научилась себе покупать.
За окном моросил дождь. Игорь где-то пил шампанское и принимал комплименты. А она сидела одна. Как всегда, впрочем. Только раньше это одиночество называлось «жертвой ради любимого», а теперь у него не было названия.
Развязка наступила через полгода после его триумфа.
Обычный вторник. Вечер. Лена пришла с работы, таща тяжёлые сумки с продуктами. Игорь теперь просил покупать только фермерский творог, особые стейки и какой-то немыслимый хлеб без глютена.
В прихожей стояли чемоданы.
Лена замерла, не выпуская сумки из рук. Пакет с кефиром больно врезался в пальцы.
— Ты уезжаешь? Опять пленэр? — голос дрогнул, хотя она уже всё поняла.
Игорь вышел из комнаты. Красивый, подтянутый, чужой. В дорогих джинсах. От него пахло хорошим парфюмом — тем самым, который она сама выбрала ему на Новый год. Она тогда полдня простояла у витрины, высчитывая, хватит ли денег.
— Я ухожу, Лен. Насовсем.
Пакет с кефиром всё-таки выпал. Шлёпнулся на пол, но не лопнул — только грустно перекосился, словно и ему стало неловко за происходящее.
— К кому? — глупо спросила она.
В голове закрутились картинки: молодые натурщицы, томные искусствоведы в чёрных водолазках, богемные дивы с бокалами красного вина.
— Её зовут Наташа. Она… обычная. Работает фармацевтом.
— Фармацевтом? — Лена нервно рассмеялась. — Тебе таблетки нужны? Так я тебе всю аптеку скупала десять лет!
— Не в таблетках дело.
Игорь прошёл на кухню, сел на стул. Не на свой любимый, у окна, а на табуретку для гостей. Словно уже был не дома. Словно уже ушёл — только тело ещё здесь.
— Понимаешь, Лен… — он помолчал, собираясь с мыслями. — С тобой я всегда чувствую себя больным. Ущербным. Ты смотришь на меня, и я вижу в твоих глазах не мужчину, а того пьяницу, который испортил ковёр в прихожей. Ты помнишь все мои слабости. Каждую. Ты знаешь, как я ползал и умолял дать денег на выпивку. Ты видела меня на самом дне, Лен. И я не могу тебе этого простить.
Лена опустилась на тумбочку для обуви. Ноги не держали.
— Я же вытащила тебя… Я жизнь положила…
— Вот именно! — он повысил голос, и в нём прорезались истеричные нотки. Те самые, которые она так хорошо знала. — Ты положила жизнь. Ты — святая великомученица Елена. А я кто? Твой проект? Твой крест? Я устал быть твоим подвигом, понимаешь? Я хочу быть просто мужчиной. Хочу, чтобы на меня смотрели с восхищением, а не с жалостью пополам с надеждой. Наташа не знает, каким я был. Для неё я — успешный художник. Сильный. Состоявшийся. С ней я чувствую себя победителем. А с тобой я навсегда останусь должником.
Он встал, подхватил чемоданы.
— Квартиру я тебе оставляю. Это честно — она и так на тебя оформлена. Машину заберу. Деньги на счету — пополам. Я всё посчитал.
— Посчитал он… — прошептала Лена. — А мои десять лет ты как посчитал? По какому курсу?
Он не ответил.
Хлопнула дверь.
В тишине квартиры громко и противно гудел холодильник, забитый фермерским творогом и стейками, которые теперь некому было есть.
Прошёл месяц.
Лена сидела на кухне у подруги Светы. На столе — недорогое вино, сыр «Российский», нарезанный кубиками, и тазик оливье. Обычный женский вечер, каких у них не было много лет. Лене всё время было некогда — она спасала.
— Ну и негодяй он, Ленка, — в сотый раз повторяла Света, подливая вино в бокалы. — Ты же его из грязи подняла, а он… К фармацевту! Нет, ну ты представляешь?
Лена молча ковыряла вилкой салат. Ей не хотелось ругать Игоря. Ей было странно.
Пусто.
Никто не звонит с требованием привезти минералку. Никто не стонет про непризнанный талант и жестокий мир. Не надо бежать, спасать, доставать, решать, утешать, оплачивать.
Денег вдруг стало достаточно. Оказывается, одной женщине нужно не так много еды. А сапоги можно носить и пять сезонов, если не бегать по слякоти в поисках загулявшего мужа.
Лена записалась к стоматологу. Вылечила наконец тот зуб, который ныл два года — не две недели, как она себе врала, а именно два года. Купила себе нормальный пуховик. Не с китайской распродажи.
Жизнь потихоньку налаживалась.
— Слушай, Лен, — Света вдруг оживилась. — Тут у нас на работе новый системный администратор появился. Валера. Такой человек… невезучий. Жена ушла, квартиру пришлось оставить ей, живёт с мамой, выпивает иногда с горя, но руки золотые! И глаза такие… добрые, только грустные. Как у потерявшейся собаки. Ему бы женщину нормальную, чтоб обогрела, направила, помогла встать на ноги. Может, познакомлю? А?
Лена замерла.
Вилка с насаженным кубиком колбасы зависла в воздухе.
Внутри что-то шевельнулось. Знакомое. Тёплое. Зудящее.
«Невезучий… Жена ушла… Выпивает с горя…»
Перед глазами мелькнул образ: она варит Валере борщ, покупает ему нормальную рубашку, а он смотрит на неё благодарными глазами и говорит: «Что бы я без тебя делал…»
— А что… — медленно произнесла Лена.
Глаза её загорелись. Тем самым огнём. Жертвенным. Спасательным. Тем, от которого она так и не вылечилась.
— Почему бы и нет? Приводи своего Валеру. У меня как раз стейки в морозилке пропадают.
Она сунула в рот кусок колбасы и решительно прожевала.
Вкусно. Всё-таки «Докторская» — отличная вещь. Что бы там ни говорили всякие ценители высокого искусства.
А где-то в глубине души тихий голос прошептал: «Опять?»
Но Лена его не услышала.
Она уже планировала, какой борщ сварит Валере в первый раз.