Мама положила мне кусок пирога, когда мой муж ещё не успел захлопнуть входную дверь. Она даже не обернулась на звук его шагов в коридоре. Только откусила от своего куска и блаженно зажмурилась: «М-м-м, капустка-то какая вышла...»
И я вдруг поняла: она не расстроена. Она — счастлива.
А началось всё три месяца назад, когда мама продала свою двушку в Твери.
Лена стояла тогда в коридоре новой квартиры, сжимая в руках пакет с продуктами, и слушала непривычные звуки. Из кухни доносилось бодрое звяканье посуды и запах жареного лука — тот самый, который теперь встречал её каждый вечер, въедался в пальто, в волосы, в мысли.
— О, Леночка пришла! — голос мамы прозвучал так радостно, будто она ждала этого момента с самого утра.
Галина Петровна вышла в коридор, вытирая руки о передник. Тот самый, который Лена выбросила неделю назад — он был весь в застарелых пятнах. Но мама его «спасла» и отстирала.
— А я тут Игорёше ужин грею. Ты чего так долго? Магазин закрыт был?
Лена разулась, стараясь не задеть мамины тапочки, выставленные ровно посередине коврика.
— Пробки, мам. Игорь уже дома?
— Да, в душе. Устал, бедный. Я ему котлеток положила, тех, что с кабачком. Он их так хвалил вчера.
Лена прошла на кухню. На столе, который они с Игорем выбирали полгода — стильный, дубовый, «скандинавский минимализм», — теперь лежала клеёнка в мелкий цветочек.
«Чтобы дерево не попортить», — объяснила мама в первый же день.
Поверх клеёнки стояла вазочка с сушками, которые никто не ел, и мамина кружка с отбитым краем.
Лена начала разбирать пакет.
— Я сыр купила, бри, по акции был.
Мама подошла, прищурилась на ценник.
— Триста рублей? За такой кусочек? Лена, у вас же ипотека. Пусть небольшая, но деньги счёт любят. Я вон в «Пятёрочке» взяла «Российский», полкило за двести. Игорёк его утром на бутерброд отлично ел.
— Мам, мы любим бри. Иногда можно.
— Ну-ну. Баловство. Я вот свою квартиру продала не для того, чтобы вы сыры с плесенью покупали, а чтобы жили по-человечески. В просторе.
Лена замерла с пакетом молока в руке.
Вот оно. Козырная карта. Двушка в Твери, проданная три месяца назад. Три миллиона рублей, вложенные в эту московскую трёшку. Теперь каждый кусок сыра, каждая новая вещь и каждый поход в кино взвешивались на невидимых весах этой жертвы.
— Спасибо, мам. Я помню, — глухо сказала Лена.
На кухню вошёл Игорь — распаренный после душа, в свежей футболке.
— О, девчонки, мир вам. Чем пахнет? Галина Петровна, опять шедевры?
Мама расцвела. Метнулась к плите, ловко подхватила тарелку.
— Садись, Игорёк, садись. Сметанки положить? Я деревенскую взяла, на рынке. Жирная — ложка стоит. Не то что эта ваша магазинная, порошковая.
Игорь сел, подмигнул Лене.
Он пока не понимал. Или делал вид. Ему было удобно: тёща не пилила, тёща кормила. Рубашки всегда выглажены, носки разложены по парам. Он не видел, как Лена по вечерам молча перекладывает свои вещи в шкафу. Потому что мама решила «оптимизировать пространство» и рассортировала её бельё по цветам.
— Лен, ты будешь? — спросил Игорь с набитым ртом.
— Нет, йогурт выпью.
— Опять диеты, — вздохнула Галина Петровна, наливая зятю чай. — Мужику нужна женщина в теле, а не худышка. Ешь давай, я макарон сварила.
Лена села на край табуретки.
Она чувствовала себя гостьей в собственном доме. Нет, хуже. Она чувствовала себя ребёнком, которого пустили посидеть за взрослый стол, пока он ведёт себя хорошо.
В субботу Лена проснулась от гула пылесоса. Часы показывали девять утра. В их семье выходные начинались в одиннадцать. Это было негласным законом.
Она вышла из спальни в пижаме.
Галина Петровна в своём «боевом» халате уже штурмовала ковёр в гостиной.
— Мам, девять утра! Игорь спит!
— Кто рано встаёт, тому Бог подаёт! — перекрикивая шум, отозвалась мама. — Игорёк уже вставал воды попить. Сказал, не спится. А грязи-то сколько! Лена, ты когда последний раз под диваном мыла? Там клубы пыли! Дышать нечем. Муж твой аллергиком станет.
Лена выдернула шнур из розетки. Пылесос жалобно взвыл и затих.
— Мама. Мы сами уберёмся. Потом.
Галина Петровна поджала губы. В её водянисто-голубых глазах читалась вселенская скорбь.
— Я помочь хочу. Живу тут на птичьих правах, так хоть польза от меня будет. А то сижу у вас на шее...
«На птичьих правах, — подумала Лена. — С документами на треть квартиры в сумочке».
— Ты не на шее. Ты... — Лена осеклась. — Ты живёшь с нами. Но у нас свой уклад.
— Уклад... В грязи зарастать — это уклад? Ладно, молчу. Твоя квартира — твои правила. Я только хотела как лучше.
Она начала демонстративно сматывать шнур. Каждое движение — упрёк.
Лена почувствовала себя чудовищем.
Она пошла в ванную умыться. На полочке над раковиной не оказалось её крема.
Все баночки были переставлены. Дорогие шампуни задвинуты в угол, а на видном месте красовались кусок хозяйственного мыла и мамина зубная паста «Лесной бальзам».
Лена открыла шкафчик. Крем лежал там, за стопкой полотенец.
— Я убрала, чтоб не пылился! — крикнула из коридора мама. — И вообще, зачем тебе столько химии? Я вот огурцом лицо протираю — и кожа как у девочки!
Вечером Игорь принёс пиццу. Он любил «Пепперони» — острую, с двойным сыром.
— Решил устроить праздник живота, — объявил он, ставя коробку на стол.
Галина Петровна подошла, принюхалась.
— Тесто одно. И колбаса эта... химия сплошная. Игорёк, я же рассольник сварила, на потрошках. Горяченького бы поел.
— Галина Петровна, иногда хочется вредного, — улыбнулся Игорь.
— Ну ешьте, ешьте. Я себе кашки запарю. У меня желудок такого не принимает.
Они сели за стол. Мама устроилась рядом с пустой тарелкой и молча смотрела, как Игорь жуёт.
— Вкусно? — спросила она с такой интонацией, что кусок застревал в горле.
— Вкусно, мам. Очень, — сказала Лена, нарочито громко откусывая.
— Ну и хорошо. А то всё думаю, как вы на этой сухомятке желудки не посадили... Кстати, Лен. Я там твои джинсы зашила. Те, что с дырками на коленях. Заплатку поставила аккуратную. Теперь хоть куда-то надеть можно.
Лена медленно положила кусок пиццы на тарелку.
— Это были дизайнерские джинсы. Я их купила за десять тысяч. Дырки — это фасон такой.
— За дырки — десять тысяч?! — Галина Петровна всплеснула руками. — Господи, куда мир катится... Игорёк, ты слышал? Десять тысяч! Да я на эти деньги полмесяца могу жить!
Игорь перестал жевать.
— Галина Петровна, это её деньги. Она сама зарабатывает.
— Да я и не спорю! Просто обидно. Вы же на машину откладываете. Я вот свою двушку продала, каждую копейку берегла, чтобы вам добавить на первый взнос...
— Спасибо, мам! — Лена вскочила. — Спасибо за квартиру! Может, мне расписку тебе написать? Что должна три миллиона? И закроем наконец эту тему!
Галина Петровна схватилась за сердце.
— Лена... Как ты можешь? Я же от чистого сердца... Для вас старалась... А ты... Неблагодарная...
Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут мученицы на старинных иконах.
Игорь бросил на Лену тяжёлый взгляд и пошёл за корвалолом.
Лена ушла в спальню и уткнулась лицом в подушку.
Она проиграла. Опять.
Прошёл месяц.
Игорь стал задерживаться на работе.
— Проект горит, Лен. Надо добить, — говорил он по телефону.
Лена знала, что никакой проект не горит. Просто домой идти не хотелось.
Дома ждал ужин из трёх блюд, идеально вымытый пол и... мама. Мама, которая сидела в гостиной перед телевизором и громко комментировала каждую сцену сериала. Мама, которая встречала его в коридоре вопросом: «Ну как, не обижали тебя там?»
В один из вечеров Лена вернулась раньше обычного.
В квартире стояла странная тишина.
Она прошла на кухню и увидела: мама сидит за столом, перед ней — открытый ноутбук Игоря.
— Мам, ты что делаешь?
Галина Петровна вздрогнула.
— Да вот... пыль протирала, задела что-то, экран загорелся. А тут... Лена, ты посмотри.
Лена подошла. На экране была открыта переписка в мессенджере.
— «Устал, сил нет. Домой — как на каторгу», — прочитала вслух мама. — Это он про нас? Про меня?
Лена захлопнула ноутбук.
— Это личное, мама! Нельзя читать чужую переписку!
— Какую чужую? Он муж тебе! А вдруг у него кто-то появился? Я же семью вашу спасти хочу! Ты посмотри, что он пишет: «Душно». Это ему с нами душно? Я ему рубашки глажу, завтраки готовлю, а ему — душно?
Лена опустилась на стул. Руки мелко дрожали.
— Ему душно, мам, потому что нас трое в одной лодке. И ты... ты слишком сильно гребёшь. В свою сторону.
— Я гребу?! Да если бы не я, вы бы в грязи утонули! Я же стараюсь! Я всё отдала! Всё!
Вечером Игорь пришёл мрачнее тучи.
Он даже не поздоровался с тёщей. Молча прошёл в спальню и начал швырять вещи в спортивную сумку.
Лена встала в дверях.
— Ты куда?
— К Вадику. На пару дней. Или на неделю. Как пойдёт.
— Игорь...
Он обернулся. Лицо серое, осунувшееся.
— Лен, я не могу больше. Честно. Прихожу домой — и не могу расслабиться. Я в трусах не могу пройти по собственной квартире. Я колбасу из холодильника не могу взять, чтобы мне не прочитали лекцию о вреде жиров. Я чувствую себя квартирантом у строгой хозяйки.
— Но мама же... она старается помочь.
— Она старается нас задушить. — Он застегнул молнию на сумке. — Лен, выбирай. Или мы живём своей семьёй. Вдвоём. Или ты остаёшься с мамой. Втроём — не получается. Я не на это женился.
В дверном проёме возникла Галина Петровна.
— Игорёк, ты куда это собрался? Я пирогов напекла, с капустой, твои любимые...
Игорь закинул сумку на плечо.
— Спасибо за пироги, Галина Петровна.
Входная дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в серванте.
На кухне повисла звенящая тишина.
Галина Петровна медленно опустилась на табуретку, сгорбилась. Вдруг стала маленькой и старой.
— Ушёл... — прошептала она. — Бросил тебя. Я же говорила — ненадёжный. Сразу видно было.
Она помолчала секунду и выпрямилась.
— Вот что, Леночка. Только мать тебя никогда не бросит. Только матери ты по-настоящему нужна.
Она потянулась к противню с пирогами.
— Садись, доча. Поешь горяченького. Стресс надо заедать. Пироги знатные вышли, тесто — как пух.
Отломила румяный кусок, откусила и блаженно зажмурилась.
— М-м-м... Капустка-то какая! Сочная. На сливочном масле припустила, как ты в детстве любила.
Лена смотрела на маму.
На то, как её пальцы ловко подбирают крошки со стола и отправляют в рот. На спокойное, почти умиротворённое лицо.
Мама не выглядела расстроенной.
Мама выглядела победившей.
Конкурент устранён. Теперь дочка снова принадлежит ей. Целиком и полностью. Как в детстве.
— Мам, — тихо сказала Лена.
— М? — Галина Петровна жевала, не переставая улыбаться.
— Нам надо разъехаться.
Мама поперхнулась.
— Что?..
— Нам нужно разменять квартиру. Или я сниму тебе жильё. Но жить вместе мы больше не будем.
Галина Петровна замерла. Кусок пирога выпал из пальцев на клеёнку.
— Ты... ты меня выгоняешь? Родную мать? Я же ради тебя... Я же квартиру продала...
— Я знаю, мама. Я верну тебе деньги. Возьму кредит, продам что-нибудь, но верну все три миллиона. До копейки. Но вместе мы жить не будем.
Галина Петровна медленно поднялась. Лицо побагровело.
— Ах вот как... Значит, мужик тебе дороже матери? Этот, который сбежал при первой же трудности? А я, старая, выходит, на улицу? Ну спасибо, доченька. Вырастила на свою голову змею.
Она вышла из кухни, громко шаркая тапочками.
Лена слышала, как в комнате хлопают дверцы шкафа, шуршат пакеты. Мама демонстративно собирала вещи.
Лена подошла к столу. Остывающий пирог пах невозможно вкусно — домом, детством, маминой любовью. Той любовью, которая душит, как пуховая перина.
Из комнаты донеслось:
— Я завтра же уеду! К Нине в Саратов! Ноги моей здесь больше не будет! И не вздумай звонить, когда он тебя снова бросит! А он бросит, помяни моё слово!
Лена отломила кусочек пирога. Положила в рот.
Вкусно. Невозможно вкусно.
И горько.
Она достала телефон и набрала Игоря. Гудки тянулись бесконечно.
— Алло? — голос глухой, настороженный.
— Возвращайся, — сказала Лена. — Мы будем жить одни.
— А мама?
— Мама... мама поедет погостить к родственникам.
— Надолго?
Лена посмотрела на дверь, за которой продолжались причитания и грохот.
— Навсегда, Игорь. Навсегда.
Она нажала отбой.
Взяла противень с пирогами и вывалила всё в мусорное ведро. Туда же отправилась клеёнка в цветочек.
Дубовый стол снова стал холодным и гладким.
Как и должно быть.
Лена провела ладонью по его поверхности. Десять лет брака. Три месяца ада. Один вечер — чтобы всё изменить.
За стеной мама продолжала громко перечислять свои жертвы — от родов и бессонных ночей до этой проклятой квартиры.
Лена закрыла глаза.
Три миллиона. Это большие деньги. Но свобода стоит дороже.