Как поссорились дед Иван с бабкой Марьей
В деревне эту историю пересказывают с таким заливистым хохотом, что изба ходуном ходит: собеседницы перебивают друг друга, смакуют каждую деталь, расцвечивают рассказ местными присказками и шутками — и конца‑краю этим дополнениям нет. Конечно, многое приукрашено: каждый вспоминает на свой лад, с особым деревенским колоритом — чуть‑чуть жестоко, зато живо, ярко, будто красками по холсту.
— Так это у вас в селе было? — уточняю.
— Так, да. Вон там и жил дед Иванько‑дуранько.
— А давно это было?
— Помер‑то недавно… Бабка хоть несколько годков спокойно пожила… Хотя…
Тут мои собеседницы вдруг притихают, взгляды их теплеют, а в уголках глаз мелькает тихая грусть. Видно: не только смехом живёт память о деде. Где‑то в глубине — тепло, тихая жалость, даже нежность. В этом старичке было что‑то такое, что и сейчас, невзначай, заставляет односельчан помянуть его добрым словом, словно прикоснуться к чему‑то родному, давно ушедшему, но не забытому.
Детство: хулиган с пелёнок
Чудил дед Иван сызмальства. За ним тянулся шлейф озорника — да только в деревне особо не разгуляешься: дел невпроворот, а на проказы время есть, но мимолётное, как искра от костра.
Дети всегда дети. Они пробуют мир на зуб, проверяют границы — и где‑то в душе понимают: жизнь — большая игра. У неё есть правила, но побеждает тот, кто умеет вырваться из их тисков, кто не боится нарушить порядок. Пусть не с мечом, как рыцарь, а с поленом или дубиной — деревенская жизнь всегда начеку, всегда готова подбросить испытание или шутку.
Били Ивана с малолетства: и мать с отцом, и бабка Таня — полотенцем отхлестать могла так, что дух захватывало. Даже верные друзья не щадили: проверяли на прочность, утверждали авторитет, не глядя на худобу и малый рост.
И пришлось Ивану задуматься. Хоть и не богатырь он вышел — хиленький, последыш, — а быть в стае надо. Каким же быть, чтобы приняли? Полезным и шутливым — решил он. И тут‑то всё и началось…
Первые «подвиги»
Придумывать особо не пришлось. Раз украл велосипед, разогнался — и в канаву. Так влетел, что спицей нос проткнуло. Больно — а другим смешно, будто сцена из немого кино.
— Бог тебя покарал, не бери без спросу, — строго сказала бабка Таня, бережно залечивая Иванову рану, но в глазах её уже теплилась усмешка.
Не давал батя сыну мотоцикл — в те годы это было целое богатство. Вместе копили: ягоды, грибы, кору собирали, сдавали в кооперативный приёмный пункт. На вырученные деньги отец купил мотоцикл — а сыну кататься не разрешал: мал ещё, мол.
А как хотелось перед пацанами похвастаться! Как хотелось приехать в клуб на мотоцикле — герой на белом коне, все девчонки его, а дружбаны смотрят с завистью, будто он уже не Ваня из соседней избы, а настоящий покоритель дорог.
«Вот я им покажу, вот я каков!» — думал Иван. Так мечтал, что аж захлёбывался от восторга, сердце колотилось, как пойманная птица.
Стащил вечером из сарая отцов мотоцикл, тихонько вывел за двор, там и завёл рычащего «коня». Лихо помчался по дороге — да не вписался в поворот. Очнулся опять в канаве: шишка на лбу, грудь поранена, но в душе — ни капли раскаяния, лишь азарт и предвкушение новой байки.
Опять бабка Таня лечила. Но рыцарство на том не закончилось…
Охота по‑взрослому
Как‑то пошли ребята на охоту — «по‑взрослому». Вернулись ни с чем, кроме соседской курицы. Матери принесли: общипанную, сваренную. Бульон получился отличный — мама хвалила, принюхиваясь к аромату. А потом отлупила: из скандала соседки поняла, что кура‑то ворованная.
Взрослая жизнь: то ли везёт, то ли нет
Вырос Иван — а веселости не убавилось. Кто утопил трактор? Наш Ваня. Кто фуру с водкой опрокинул на трассе? Наш Ваня. У кого гараж упал на машины? У нашего Вани. Кому колёса на технике порезали? Нашему Ване. Кого под хмельным зельем в огороде нашли? Нашего Ваню.
Так и жил: то ли специально всех смешил, то ли на роду так было написано — кто знает. Сам потом про себя смешные истории рассказывал и хохотал громче всех, закидывая голову, а глаза его при этом чуть‑чуть грустнели, будто за весёлой маской пряталась иная правда. Возможно, какая‑то тихая тоска, которую он прятал за шутками, как прячут старую рану под яркой заплаткой.
Зато все знали: первый, кто в беде поможет — Иван. Кто дело сделает и денег не возьмёт — наш Иван. К нему бежали за любой помощью: он и дело сделает, и рассмешит, и утешит, если надо, — одним словом, душа компании, хоть порой и чудак.
Разлад с Марьей
С женой жил вроде дружно, но её суровость его задевала. От забот, наверно, да и от его шуток — порой чудаковатых, нелепых, но искренних — Марья на старости лет подустала. Не ругалась, не ворчала — просто игнорировала. Будто он пустое место, невидимка в родной избе.
И вот однажды дед Иван так её задел, что вся деревня (да что там — вся округа!) долго вспоминала…
«Гвозди жарит!»
Пришёл дед Иван с полевых работ домой — а бабка Марья даже не разговаривает. Не обращает внимания. Похлёбку не подаёт, будто его и нет.
Это его так задело, что он придумал вот что: взял сотовый телефон и позвонил в полицию. Голос дрожал от сдерживаемого смеха:
— Алё, милиция! Тут моя жена с ума сошла: гвозди жарит. Боюсь, разбуянится, ещё топором меня завалит. Приезжайте!
Вызов приняли — и отправились по адресу.
Потом позвонил в скорую:
— Бабка буянит, гвозди пожарила и тычет в меня! Ой, раны, раны — спасайте!
Через некоторое время по деревне пронеслись машины полиции и карета скорой помощи. Люди в форме и в белых халатах грозно ввалились в дом. Дед Иван молча кивает: «Там она, дура эдакая, на кухне».
Обрушились «органы спасения» на бабку — а та мирно котлеты жарила, даже бровью не повела.
— А где гвозди? — спрашивают.
— Так уже скормила своему недоумку, — пошутила бабка на свою голову, и в глазах её мелькнул озорной огонёк.
Её забрали в полицию, а деда Ивана — в скорую. Он, конечно, изображал боль в животе, корчился, стонал — но в уголках губ пряталась ухмылка.
Вскоре обман раскрылся.
— Ты чего, старый, так шутишь‑то? Гоняешь почём зря людей служивых…
— А скучно мне! Молчит она и молчит… Отомстил.
— Теперь‑то тебе весело?
— И то правда, — сказал дед и хохотал до обморока, аж икоту проглотил, а слёзы катились по морщинистым щекам.
Баба Марья после этого долго не разговаривала с дедом — да и вовсе к сестре ушла, хлопнув дверью.
Мир и смех
Зато в деревне ещё долго было весело. Увидят деда Ивана — и ерничают, подмигивая:
— Ну что, жареных гвоздей отведал? Дурак ты, деде!
А баба Марья, когда помирились, взяла да в шутку (или всерьёз?) гвоздей ему нажарила. Тут‑то они смеялись вместе, до слёз, до колик в животе, а потом сидели рядышком, как в молодости, и молчали, но уже по‑доброму, по‑семейному.
Сердце деревенское не злопамятно. Улыбчиво. В нём всегда найдётся место и для шутки, и для прощения, и для той тихой любви, что не кричит, а просто живёт — день за днём, год за годом, сквозь все глупости и ссоры.
Ваша Татьяна Тес
2026г.
P.S. Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны
КАРТИНКА ИИ АЛИСА
Миниатюры и очерки из серии "Уходящие города"