Наши пальцы погрузились в свет, будто в густой, тёплый мёд. Багровая аура коконов в момент касания растворилась, сменившись тем самым золотисто-белым сиянием, что промелькнуло в последних образах. Оно текло по нашим рукам, впитываясь в кожу, наполняя странной, пульсирующей памятью.
Это был чистый опыт. Опыт двенадцати сознаний, слитых в одно.
Мы стали на мгновение теми, кем были они:
Гул города за окном, ещё не пронизанный страхом. Запах кофе и свежей газеты. Тёплый свет настольной лампы на чертежах первой, такой наивной, схемы стабилизатора. Рука жены на плече. Смех ребёнка в соседней комнате.
Это был мир «до». Мир, который они поклялись защитить любой ценой.
Затем — сдвиг. Искажение реальности на периферии зрения. Первые, ещё робкие аномалии, больше похожие на миражи. Нарастающая тревога в эфире, похожая на далёкий гром. Открытие Разлома. И выход Того, что было по ту сторону.
Пустота, которая не была активным, всепоглощающим отрицанием. Она не стирала смыслы. Дом переставал быть домом, становясь бессмысленным набором углов. Лицо любимого человека теряло имя и историю, превращаясь в абстрактную маску. Сама мысль расползалась, как чернильная клякса в воде. Это был анти-разум, пожирающий саму ткань повествования бытия.
Ужас, который мы почувствовали, был леденящим и абсолютным. Не страх смерти. Страх небытия, растворения всего, что делало жизнь жизнью.
Их решение предстало перед нами, как единственная возможная математическая константа в уравнении, где все остальные переменные стремились к нулю. Они использовали себя как приманку. Их собственная, яркая, насыщенная жизнь стала маяком в эфире, который привлёк внимание Пустоты. А затем — якорем. Они позволили ей вцепиться в свои души, в самое нутро своего сознания, и в тот же миг возвели вокруг этого контакта кристаллическую решётку собственной, сфокусированной боли. Боль была формой. Единственной формой, достаточно жёсткой, чтобы удержать бесформенное. Они стали живым швом, скрепляющим края разрыва.
Годы этой пытки растянулись в нашем восприятии в вечность. Боль не притуплялась. Она кристаллизовалась, становилась ландшафтом, единственной реальностью. А потом пришли другие. Преемники. Те, кто увидел не жертву, а инструмент. Они построили систему, алгоритмы, бункер. Они свели подвиг к протоколу, страдание — к выходной мощности. Сверхсознание Пограничья наблюдало за этим, лишь сохраняя в самой своей сердцевине ту самую искру — память о «до». И надежду, что однажды найдётся кто-то, кто поймёт. Кто сможет заменить боль чем-то иным.
Этот поток опыта хлынул в нас, переполняя, угрожая смыть нашу собственную идентичность. Мы держались друг за друга той самой, едва теплящейся связью, что осталась после карантина. Лиза стала нашим якорем в линейном времени, цепляясь за последовательность воспоминаний — своих и чужих. Артем выстраивал ритм, структурируя хаотичный поток, превращая его в управляемую симфонию передачи. Максим брал на себя чистую энергию процесса, не давая ей разорвать нас изнутри.
А я… я искал нарратив. Сюжет в этом месиве опыта. Я видел незаконченную историю. Историю о стене, которая устала быть стеной и мечтала стать мостом.
— Мы не заменяем вас, — мысль понеслась по каналу связи навстречу угасающему сверхсознанию. — Мы продолжаем вашу историю. Вы держали дверь закрытой. Мы научимся с ней говорить. Вы использовали боль как клей. Мы попробуем использовать понимание как нить.
Ответ пришёл волной облегчения, столь огромного, что оно было похоже на тишину после века грома.
«Достаточно. Код… передан. Образ… принят. Связь… установлена. Освободите… нас. Держите… линию».
Золотисто-белый свет в коконах вспыхнул ослепительно, чисто. Затем он угас, будто впитавшись в сам материал гробниц. Матовая поверхность стала прозрачной, хрупкой, как пепел. И внутри… внутри осталось лишь лёгкое, серебристое сияние, похожее на облачко светлячков, которое медленно поднялось и растворилось в воздухе. Они не умерли. Они завершились. Их долг был исполнен.
В ту же секунду гигантский алый кристалл Ядра издал звук, похожий на треск лопающегося гранита. Багровое сияние погасло. Трещины на его поверхности, заполненные нашим золотистым светом, вдруг сомкнулись, не оставив шрамов. Кристалл преобразился. Его острые, болезненные грани сгладились. Голубое свечение, холодное и техногенное, уступило место мягкому, переливчатому сиянию, в котором играли все цвета — как в опале или в мыльном пузыре. Оно тихо пело песню тишины после долгого крика.
Но времени на созерцание не было. Грохот сверху усилился. Терминальные заряды на тросах, лишившись своего целеуказания (подавляемое Ядро), зависли в нерешительности на секунду. Затем их наконечники переориентировались. Красные целеуказатели, холодные и безошибочные, легли на нас. Система «Синтеза» перешла к запасному протоколу: уничтожение нестабильной аномалии, коей мы теперь и являлись в её глазах.
Однако само пространство вокруг нас изменилось. Мы стояли в эпицентре только что родившейся точки равновесия. Воздух вибрировал новой, незнакомой гармонией — сложным, живым резонансом между нашей связью и успокоенным, но всё ещё опасным Разломом где-то далеко.
Артем первый сориентировался.
— Они стреляют! — крикнул он с холодной яростью.
Белые огоньки вспыхнули на наконечниках зарядов. Но прежде чем смертоносные лучи смогли вырваться, пространство между нами и ними… вздохнуло.
Стены зала, пол, даже сам воздух отозвались на новую частоту. Геометрия исказилась, не разрушаясь. Прямые линии поплыли. Тросы с зарядами изогнулись, как травинки на ветру. Выпущенные лучи чистой энергии, предназначенные для тотального стирания, попали в эту подвижную среду и — рассеялись, преломились, разложились на безвредные радужные всполохи, словно свет в призме.
Это была реакция самого места. Рана, которой только что сменили повязку, инстинктивно защищала своих новых, более мягких хранителей.
Грохот прекратился. На какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, поющим гулом преобразованного кристалла. Потом из переговорных решёток, разбросанных по залу, раздался искажённый, полный ярости голос Елены:
— «Дельта-Семь»! Что вы наделали?! Вы… вы активировали протокол самоуничтожения Ядра! Вы выпустите…
Её голос оборвался с резким щелчком. Потом зазвучал другой — усталый, но твёрдый. Виктор Павлович.
— Протокол самоуничтожения отменён внешним контуром. Сигнатура Ядра… изменилась. Стабилизировалась на неклассифицированном, но невраждебном уровне. Давление на сектор… спадает. Елена, ваш мандат отозван Советом. Сопротивление бесполезно.
Наверху началась своя, уже человеческая, суматоха. Для нас же война, казалось, закончилась. Но мы стояли в центре зала, чувствуя, как в нас самих всё меняется. Мы приняли в себя целую вселенную чужого опыта и ответственности. Золотистая нить, связывающая нас с Разломом, теперь стала прочным, пульсирующим канатом. И по нему, оттуда, из сердца когда-то враждебной пустоты, шёл новый сигнал. Не голод. Не боль. Любопытство. Ожидание. Вопрос.
Мы посмотрели друг на друга. Наши глаза светились тем самым переливчатым сиянием, что исходило теперь от кристалла. Мы были прежними, но уже иными. Мы были «Дельта-Семь». Но теперь мы были и Пограничьем. Хранителями нового, шаткого, диалога между мирами.
Лиза первая улыбнулась, устало и светло.
— Ну что ж, — сказала она. — Похоже, мы только что получили новую постоянную работу.