Лестница уходила вниз по спирали, глубже, чем можно было предположить. Гулкая тишина бункера воспринималась искусственной, подавляющей. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитанный запахом окисленной меди, старой изоляции и того самого сладковатого разложения. Стены, сначала бетонные, сменились рифлёным металлом, а затем — странной композитной керамикой, испещрённой узорами, похожими на печатные платы, но лишёнными всякой функциональности. Это было искусство параноидального разума: бессмысленные, но оттого ещё более жуткие узоры, вытравленные в материи самим страхом перед непонимаемым.
Наше новое восприятие кричало от боли. Эти стены выращивали эмоции, как кристаллы, в питательном растворе коллективного ужаса «Синтеза». Каждый узор был застывшим воплем, каждый шов — шрамом от попытки забыть.
Артем шёл первым, его прибор, обычно мерцающий множеством индикаторов, светился теперь ровным, приглушённым золотом, как щит. Он отражал и смягчал психотропное давление места.
— Частоты искажены до неузнаваемости, — его шёпот звучал громко в этой гнетущей тишине. — Они не блокируют эфирный фон. Они его… калечат. Превращают в белый шум боли. Как глушилка, но для души.
Лиза шла, прижав к груди старый сонник. Её лицо было бледным, но взгляд — твёрдым.
— Они ненавидят саму возможность иного. Ненависть здесь… структурна. Она вплетена в молекулы.
Спуск казался бесконечным. Где-то после очередного витка спирали привычная гравитация дрогнула, стала тягучей, словно мы шли через густой сироп. И свет изменился. Холодные голубоватые плафоны сменились пульсирующим багровым свечением, исходившим от самих стен. Это было похоже на гигантский, больной сосуд.
И тогда мы увидели первых охранников.
Они стояли в нишах по обе стороны от широкого коридора, в который наконец вывела лестница. Это были биомеханические гибриды, приросшие к стенам, как к стеблям. Их нижние конечности превратились в пучки кабелей и трубок, вросших в керамику. Торсы, обнажённые и лишённые пола, напоминали мумифицированную человеческую плоть, покрытую стальными наростами-пластинами. Руки отсутствовали, вместо них из плеч торчали стволы эмиттеров того же багрового света. Но самое ужасное были головы — или то, что их заменяло. Лиц не было. Был лишь единый, выпуклый объектив из чёрного стекла, мерцающий тусклым алым огнём.
Они не двигались. Они наблюдали. И из них исходило волнами то самое чувство — слепая, алгоритмическая ярость, смешанная с леденящим, абсолютным страхом. Они были воплощёнными сиренами тревоги. Их функция была в том, чтобы кричать. Кричать в эфир, в реальность, в самое нутро любого одарённого, что здесь больно, здесь страшно, здесь нельзя.
От этого «крика» Максим вздрогнул и прижал руки к ушам, хотя звука не было. Это была чистая эмоциональная бомбардировка.
— Они… не атакуют, — с трудом выговорил он. — Они… заражают. Хотят, чтобы мы тоже испугались. Чтобы мы убежали.
— Или чтобы мы стали как они, — мрачно добавил Артем. — Часть этой системы страха.
Мы не могли пройти, не отключив их. Но наша прежняя тактика — успокоение, диалог — наталкивалась на стену. У этих существ не было сознания для диалога. Только рефлекс. Многолетняя, вросшая в плоть и металл паника.
Лиза шагнула вперёд.
— Они — симптомы. Самая тяжёлая форма болезни. Боль, которая забыла свою причину и стала самоцелью. Мы не можем их исцелить. Но мы можем… перезаписать команду.
Она посмотрела на меня. В её глазах была решимость хирурга, который идёт на рискованную операцию.
— Дмитрий, им нужен новый приказ. Самый простой. Тот, что перекроет старый.
Я понял. Это должна быть команда. Предложение. Альтернатива страху.
Я медленно подошёл к первому из охранников. Багровый свет из его «лица» замерцал быстрее, давление страха усилилось, заставляя моё сердце бешено колотиться. Я заставил себя дышать ровно и положил ладонь на холодную, покрытую наростами грудь существа. Контакт был леденящим и отвратительным, словно я трогал открытую рану, покрытую струпьями.
Я начал говорить. Тихим, ровным, абсолютно бесстрастным голосом, в котором не было ни страха, ни жалости, ни гнева. Просто констатация.
«Тревога отменена. Угрозы нет. Задача выполнена. Можешь отдохнуть».
Артем тут же подхватил, направив на существо луч чистого, белого шума — звукового эквивалента нейтральности. Лиза проецировала в мои слова образ пустоты, тишины, тёмного, тёплого покоя. Максим, стиснув зубы, стабилизатором не давал нашему общему импульсу окраситься хоть каплей эмоции.
Мы предлагали системе логическую ошибку: если нет угрозы, то тревога бессмысленна. И если задача (охрана) выполнена, то можно прекратить.
Охранник завибрировал. Его багровый свет погас, затем вспыхнул снова, но уже другим цветом — неровным, желтоватым. Рудиментарные мышцы на торсе дёрнулись. Стволы-эмиттеры медленно, со скрежетом повернулись от нас… и уткнулись в стену. Алый огонь в объективе померк, сменившись тусклым жёлтым свечением, похожим на свет спящего индикатора.
Он не умер. Он не исцелился. Он… перешёл в спящий режим. Команда «охранять» была заменена командой «ожидать».
Мы обошли кругом и повторили процедуру с каждым из десятка существ в коридоре. Это был изматывающий, душевно опустошающий процесс. Каждый раз нам приходилось пропускать через себя эту леденящую волну чужого, окаменевшего страха, и каждый раз мы отвечали на неё лишь безразличной, машинальной констатацией. Мы были как врачи, вскрывающие гнойники без скальпеля, силой одного лишь слова.
Когда последний охранник перешёл в «спящий» режим, багровое свечение в коридоре погасло, сменившись темнотой, нарушаемой лишь мягким жёлтым мерцанием из их объективов. Давление спало. Воздух, хоть и оставался спёртым, больше не резал лёгкие лезвиями паники.
Мы стояли, тяжело дыша, чувствуя себя так, будто только что провели часы в кричащем цеху. Но путь был открыт.
В конце коридора зияла арка, ведущая в центральный зал. Оттуда лилось настоящее, физическое сияние — голубое, резкое, пульсирующее в такт какому-то гигантскому сердцебиению. И там, в такт этому свету, отдавалось в наших новых чувствах нечто иное. Нечто древнее, огромное и… печальное. Как будто само Ядро было живым, заточённым в кристалл страданием.
И тонкая, золотистая нить, тянувшаяся от нас к разлому, вдруг натянулась и задрожала. Астра, наблюдавшая за нами издалека, послала едва уловимый, но ясный импульс — смесь тревоги и… узнавания.
«Осторожно, — прошептал её голос прямо в сознании. — Вы подходите не к ране, которую лечат раскалённым железом. И она помнит боль».
Мы переглянулись и, не говоря ни слова, шагнули в арку, навстречу биению голубого сердца.
Впереди была сущность, рождённая из самого кошмара «Синтеза». И наш диалог с ней должен был стать самым трудным.