Утро не принесло облегчения.
Оно не ворвалось в спальню солнечной вспышкой, а подползло, как тяжёлая серая вата, сползая с холмов на вязкую воду Босфора и окутывая особняк Зиягилей тугим саваном.
Бихтер открыла глаза задолго до будильника.
На самом деле, сна не было. Всю ночь тело лежало неподвижно, а слух, натянутый до предела, ловил каждый шорох за стеной, каждый приглушённый звук, будто кто-то терзал струну, готовую лопнуть.
Теперь за стеной стояла тишина.
Эта тишина оказалась страшнее любых стонов. Звуки означали жизнь — пусть искривлённую, унизительную, грязную. Тишина означала конец.
Она медленно повернула голову.
Аднан спал.
Он раскинулся на широкой кровати, заняв её так, словно и вправду хотел вобрать в себя всё пространство этой комнаты, весь дом, весь мир. Грудь мерно вздымалась. На губах застыла лёгкая полуулыбка, поселившаяся там ещё с прошлого вечера и не собирающаяся исчезать.
Как он может спать? — промелькнуло у Бихтер.
Как сердце может биться так ровно, когда рядом лежит труп?
Потому что мёртвой чувствовала себя она.
Стараясь не скрипнуть пружинами, Бихтер осторожно спустила ноги с кровати.
Паркет встретил её босые ступни ледяной доской. Этот холод пополз вверх, к коленям, стягивая мышцы невидимыми оковами.
Она подошла к трюмо.
В полумраке отражение было почти призрачным. Женщина в зеркале казалась на десяток лет старше той, что ещё вчера застёгивала на шее свадебное колье.
Глубокие тени под глазами напоминали синяки от чьих-то точных, безжалостных ударов. Обкусанные до крови губы превратились в узкую бледную линию. Но страшнее всего был взгляд.
Пустота.
Выжженная земля, по которой прошлись огнём.
Пальцы дрогнули, коснувшись шеи. Рубинового ошейника там больше не было: перед сном Аднан сам снял украшение, аккуратно уложив в бархатный футляр, как любил обращаться со своими драгоценностями. Но кожа по-прежнему помнила тяжесть камней, будто невидимая петля всё ещё сжимала горло.
– Ты уже встала, дорогая?
Голос Аднана взорвал тишину спальни неожиданно громко.
Бихтер вздрогнула, но оборачиваться не стала. Она смотрела на мужа через зеркало, как на чужака.
Он сел на кровати, потянулся, лениво, самодовольно, как сытый лев после удачной охоты.
– Доброе утро. – Голос звучал бодро, ровно, невыносимо спокойно. – Сегодня великий день. Первый день нашей новой жизни.
Он откинул одеяло и поднялся. Подошёл к ней сзади.
Тёплые тяжёлые ладони легли на плечи. Чтобы не сбросить их, как двух ядовитых пауков, Бихтер пришлось собрать остатки воли в тугий комок.
Аднан встретился с ней взглядом в зеркале.
– Ты бледна, – заметил он, наклоняясь к её уху. – Плохо спала?
Губы коснулись кожи как раз там, где ещё вчера болезненно дёргалась жилка страха.
– Я слышала… – голос предал, сломался, как тонкое стекло под каблуком. – Я всё слышала, Аднан.
Ты добился своего.
Он улыбнулся.
Улыбка не коснулась глаз. В их глубине по-прежнему лежал лёд.
– Я рад, что ты послушная жена, Бихтер. Такое качество редко встречается, его нужно беречь.
Пальцы сжали её плечи чуть сильнее. Не до боли, но так, чтобы она ощутила капкан.
– А теперь – приводи себя в порядок. Молодых нельзя заставлять ждать. Семейный завтрак, традиции, ты ведь знаешь.
Он развернул её к себе, взял за подбородок и мягко, но не оставляя выбора, заставил поднять глаза.
– И надень что-нибудь светлое. Никакого траура. Я хочу видеть на лице моей жены счастье.
Ты меня поняла?
– Да, – едва слышно выдохнула она.
– Умница.
Сухой поцелуй в лоб вышел почти отеческим. От этого прикосновения кожу хотелось потом тереть до крови жёсткой щёткой.
Столовая сияла так, будто ночь в этом доме никогда не происходила.
Слуги, словно желая смыть невидимые пятна со стен, натёрли всё до ослепительного блеска. Серебро осыпало свет морозными искрами, хрусталь звенел от лёгкого касания, белоснежная скатерть резала глаз своей стерильной чистотой.
В воздухе густо стояли запахи: свежей выпечки, крепкого кофе по-турецки, жасминовой отдушки.
Аромат домашнего уюта сегодня казался кощунством.
Бихтер вошла первой. На ней было строгое платье цвета слоновой кости, с закрытым горлом и длинными рукавами. Одежда сидела на ней, как доспех.
Мадемуазель Дениз уже находилась в столовой. Она осматривала сервировку, легко касаясь тонких бокалов. При виде хозяйки только коротко кивнула. Ни торжества, ни сочувствия.
Тот самый холодный, профессиональный взгляд надзирателя, который привык следить за порядком.
– Доброе утро, мадам Зиягиль, – вежливо произнесла она.
– Доброе утро, – отозвалась Бихтер и опустилась на своё место.
Стул скрипнул. В этой напряжённой тишине звук прозвучал как выстрел.
Вслед за ней, звеня тонкими браслетами, в столовую вошла Фирдевс.
Мать выглядела безупречно: безупречная укладка, аккуратный макияж, продуманный наряд. Только лёгкая дрожь в пальцах, которыми она придирчиво поправляла манжеты шёлковой блузки, выдавала внутренний надлом. Фирдевс старательно избегала смотреть в сторону Дениз, но вся её фигура была напряжена, как у зверя, пойманного в ловушку и чувствующего приближение охотника.
– Какой чудесный день! – почти жизнерадостно объявила она, усаживаясь напротив дочери. – Кажется, солнце пытается пробиться, вы заметили?
– Туман, мама, – тихо заметила Бихтер. – На улице туман.
– О, это ненадолго! – отмахнулась Фирдевс. – Главное – погода в доме.
Она нервно рассмеялась. Смех прозвенел мелкими стеклянными осколками и тут же растаял, не встретив отклика.
В коридоре послышались шаги и голоса.
Пальцы Бихтер сжали край стола так сильно, что побелели костяшки.
Только не смотреть. Не смотреть ему в глаза.
Двери распахнулись.
Вошли Аднан, Нихаль и Бехлюль.
Нихаль буквально сияла.
На ней был шёлковый пеньюар – чересчур откровенный для общего стола, – но девушка несла его с демонстративной гордостью, как знамя своей новообретённой взрослости. Тёмные волосы свободно спадали по плечам, щёки полыхали румянцем. Она висела на руке Бехлюля, почти прижимаясь всем телом.
– Доброе утро, семья! – пропела Нихаль.
Бехлюль двигался рядом, словно у марионетки неожиданно перерезали половину нитей.
На нём была та же одежда, что и вчера, только без пиджака и галстука. Рубашка помята, верхние пуговицы расстёгнуты. Лицо потемнело, черты заострились, под глазами залегли те же тяжёлые тени, что и у Бихтер.
Он упорно не поднимал взгляда. Казалось, сосредоточился на узоре паркета, будто от этого зависело его спасение.
– Садитесь, дети мои, – щедрым жестом пригласил Аднан, занимая место во главе стола. – Какое счастье видеть всех вместе.
Нихаль опустилась на стул рядом с мужем, не разжимая его пальцев.
– Мы так проголодались! – заявила она. В голосе прозвучала такая плотная, вязкая двусмысленность, что Бихтер на миг стало физически дурно. – Правда, любимый?
Бехлюль вздрогнул. Медленно, будто через силу, поднял глаза.
На секунду их взгляды встретились.
В его глазах стояла мольба. Немые, отчаянные глаза приговорённой собаки, которую ведут к бойне.
Помоги.
Я не могу, – ответила она холодной неподвижностью лица. – Мы оба уже мертвы, Бехлюль. Мертвецы не спасают друг друга.
Он отвёл взгляд.
– Да… – глухо произнёс он. – Конечно.
Аднан развернул салфетку, вдохнул аромат кофе с явным наслаждением.
– Ну, рассказывайте. – Он подмигнул дочери, и этот простой жест отца, довольного брачной ночью ребёнка, прозвучал настолько вульгарно, что у Бихтер к горлу подкатила тошнота. – Как прошла первая ночь в родных стенах? Вам было удобно? Ничто не мешало?
Вилка дрогнула и звякнула о фарфор. Это рука Фирдевс не выдержала.
Лицо Нихаль вспыхнуло ещё ярче, но стыд в этом было трудно разглядеть; скорее – детскую гордость.
– Папа! – она захихикала, прикрыв рот ладонью. – Ты смущаешь Бехлюля.
– Мужчину не должны смущать такие вопросы, – заметил Аднан, отрезая ломтик сыра. – Бехлюль теперь глава семьи. Своей маленькой семьи.
Он повернулся к племяннику:
– Ты ведь позаботился о моей дочери, сынок? Она довольна?
Фраза повисла в воздухе липким, унизительным тестом.
Бехлюль судорожно сглотнул. Кадык резко дёрнулся. Он потянулся к стакану с водой, но рука дрожала так, что из прозрачного стекла на белоснежную скатерть выплеснулась струйка.
Тёмное пятно расползлось, как чернильное клеймо на чистой ткани.
– Ой, какой ты неуклюжий! – всплеснула руками Нихаль, торопливо хватая салфетку. – Давай, я вытру.
Лёгкие пальцы засуетились над пятном, скользя по его руке, будто гладя и успокаивая. В этом было что-то хозяйское, снисходительно-ласковое, как к пугливому щенку.
– Всё хорошо, дядя, – голос Бехлюля звучал приглушённо, словно из-под воды. – Нихаль… счастлива.
– Вот и славно, – удовлетворённо кивнул Аднан. – А ты, Бихтер?
Он перевёл на жену тот же тёплый, внимательный взгляд, который почему-то обжигал сильнее презрения.
– Ты ведь тоже рада за них? Ты сама хотела, чтобы они остались здесь, рядом с нами.
Чашка с чаем обжигала пальцы. Эта живая боль удерживала её на поверхности.
– Разумеется, – произнесла она ровно. – Счастье Нихаль – всё, о чём я мечтала.
Она сделала глоток. Голый кипяток с редкими чайными листочками показался отвратительно пресным.
– Я знала, что ты поймёшь, – неожиданно сказала Нихаль.
Голос дочери изменился – в нём появились твёрдые, даже жёсткие оттенки. Взгляд, который она бросила на мачеху, был прямым и вызывающим.
– Знаешь, Бихтер, я решила кое-что поменять.
– Что именно? – спокойно спросила Бихтер.
– Комнаты.
Нихаль обвела взглядом просторную столовую, будто мысленно перекраивала весь дом.
– Наша спальня… – она на секунду улыбнулась. – Она слишком гостевая. Холодная. Я хочу переделать её. И, по-моему, стоит немного расшириться.
Она повернулась к отцу:
– Папа, можно мы займём и соседнюю комнату? Сделаем там кабинет для Бехлюля. Или маленькую гостиную… для нас двоих.
Мир на мгновение застыл.
Соседняя комната – её гардеробная. Единственное пространство в этом доме, где у Бихтер ещё оставалось ощущение личной территории.
– Но это комната Бихтер, – осторожно вставила Фирдевс. – Нихаль, милая, здесь так много свободных…
– Но мы хотим быть рядом с вами! – нетерпеливо перебила дочь, поджав губы. – Мы ведь одна семья.
И потом, зачем Бихтер столько места? Она ведь теперь… не одна.
Последние слова звучали, как приговор. Не одна – значит, под надзором.
Аднан отложил вилку, слегка склонил голову, наблюдая за женой так внимательно, как учёный следит за реакцией подопытного животного на новый опыт.
– Что скажешь, дорогая? – мягко спросил он. – Готова немного потесниться ради молодых?
Бихтер поставила чашку на блюдце. Лёгкий звон прозвучал жалобно.
Она увидела картину ясно: шаг за шагом у неё отнимают пространство, воздух, даже возможность запереться и остаться одной. Выдавливают из собственного дома.
– Если Нихаль так хочет, – произнесла она, не отводя взгляда от лица падчерицы, – пусть забирает.
Мне не жалко.
На мгновение лицо Нихаль вытянулось. Она ожидала сопротивления и борьбы, готовилась к слезам или скандалу. Столь быстрое смирение сбило её с толку, но вскоре она снова засияла.
– Вот и отлично! – она хлопнула в ладоши. – Бехлюль, слышишь? Мы начнём всё уже сегодня!
Бехлюль молчал. Он медленно крошил хлеб, превращая кусок в бесформенную серую крошку, словно это была его собственная жизнь.
После завтрака дом превратился в шумный хаотичный муравейник. Только вместо размеренной работы – суета Нихаль.
Она, размахивая руками, вызывала декораторов, спорила по телефону, сыпала указаниями слугам, требуя немедленно вынести мебель, перевезти сундуки, снять шторы. Её голос разносился по коридорам, как звонкий колокольчик, но в этом звоне слышалась власть.
Бихтер отступила туда, где ещё можно было дышать: в оранжерею.
Здесь всегда стоял особенный воздух – влажный, насыщенный запахами тёмной земли, мокрой листвы, сочных стеблей. Тонкие стёкла окон покрывались мелкими каплями, когда в Стамбул приходила влажная погода. Тёплый пар поднимался от горшков, где-то капала вода, листья тихо шуршали при малейшем движении.
Она остановилась у большого окна и уставилась на тяжёлую, свинцовую гладь Босфора. Мелкий дождь уже успел начать, оставляя на стекле косые серебристые дорожки.
Дверь тихо скрипнула.
Оборачиваться не имело смысла. Эти шаги она узнала бы даже сквозь шум проливного ливня: неровные, заторможенные, шаги человека, несущего на плечах нечто неподъёмное.
– Бихтер…
Голос Бехлюля едва пробивался сквозь шорох дождя.
Она не двинулась, продолжая смотреть поверх его отражения, туда, где в сером мареве тонули противоположные берега.
– Зачем ты пришёл? – спокойно спросила она.
– Я не могу… – он сделал шаг ближе. – Я не могу так больше. Это ад. Ты видела, как он смотрит? Как он… улыбается?
Бихтер резко развернулась.
Бехлюль стоял всего в двух шагах. Помятый, с выпившей за ночь усталостью физиономией, вглядываться в него было больно. Но жалость не приходила. Вместо неё в груди поднималось ледяное, чётко очерченное раздражение.
– Ад? – переспросила она, чуть приподняв бровь. – Ты говоришь мне про ад, Бехлюль? Ты, который вчера сказал «да»?
– У меня не было выбора! Ты знаешь! Он бы нас убил!
– Лучше бы убил, – отрезала она. – Это было бы честнее. А теперь…
Она шагнула вплотную. Так близко, что почувствовала тяжёлый запах перегара, перебиваемый дешёвой мятной жвачкой.
– Теперь ты муж Нихаль. Ты спишь с ней. Ты ешь с ней за одним столом. Ты принадлежишь ей.
– Я не спал с ней! – вырвалось у него шёпотом.
Бихтер застыла.
– Что?
– Я не смог, – он отвёл глаза, и по шее побежали пятна стыда. – Я… напился. Просто вырубился. Она решила, что я устал. Она ничего не знает.
Смех медленно поднялся у неё в груди, горький, обжигающий, как плохо заваренный кофе.
– Ты не смог… – повторила она. – О, Бехлюль. Какой же ты идиот.
Она отошла, покачивая головой, словно рассматривая нелепую детскую игрушку.
– Ты думаешь, это что-то меняет? Спасает? Аднан уверен, что всё произошло. Он заставил меня слушать ваши… звуки.
Глаза Бехлюля расширились.
– Слушать?..
– Да. Через стену. Он наслаждался этим. – Голос Бихтер стал твёрдым. – Понимаешь, ему не нужна истина. Ему нужно моё унижение. Он уже добился своего. А ты…
Ты трус, Бехлюль. Ты даже грешить не умеешь достойно.
– Бихтер, давай уедем, – вдруг выпалил он и схватил её за руку. Ладони были влажными. – Сейчас. Немедленно. Бросим всё. Деньги, дом, дядю… к чёрту. Сбежим!
На одно-единственное мгновение мир качнулся. Перед глазами мелькнула картина: чужой город, тесная комнатка, запах дешёвой турецкой выпечки из соседней лавки, старый диван, на котором можно впервые уснуть без страха. Бедность. Но свобода.
Картина вспыхнула – и тут же погасла.
Бихтер опустила взгляд на его пальцы, впившиеся в её запястье. Потом перевела глаза дальше, за его плечо.
В проёме двери, наполовину скрытый тенью крупного фикуса, стоял Бешир.
В руках он сжимал секатор. Тёмные глаза смотрели на них тяжело и глухо. Не удивлённо – так, словно всё это он видел уже не раз.
Бихтер медленно высвободила руку.
– Поздно, – произнесла она уже громче, отчётливо, чтобы каждое слово долетело до ушей шофёра. – Иди к жене, Бехлюль. Она сейчас выбирает обои для вашей спальни. Тебе есть чем заняться.
Плечи Бехлюля вздрогнули. Он проследил за её взглядом, заметил Бешира и весь сжался, словно от пощёчины.
Ничего не сказав, почти бегом покинул оранжерею, задевая плечом водителя.
Бешир не шелохнулся.
Вечером Аднан не присоединился к ужину. Ограничился звонком: «Срочное совещание».
Небольшая передышка, крошечный глоток воздуха перед очередным погружением на дно.
Бихтер сидела в гостиной с раскрытой книгой на коленях. Строки плясали перед глазами, теряли смысл. Бумага шуршала под подушечками пальцев, но ни один абзац не задерживался в памяти.
Фирдевс, устроившись за ломберным столиком, раз за разом раскладывала пасьянс.
– Червонная дама… пиковый король… – бормотала она, шлёпая карты о зелёное сукно. – Всё наперекос.
Нихаль и Бехлюля не было. Они уехали «развеяться в городе» – так выразилась дочь, задумчиво поправляя серёжку.
Ближе к полуночи в доме хлопнула тяжёлая входная дверь.
Аднан вернулся.
Он вошёл в гостиную, принося с собой запах мокрого камня, ночного стамбульского дождя и дорогого табака. Лицо его оживилось, глаза блестели лихорадочно.
В руках он держал большую плоскую коробку, перевязанную ярко-алой атласной лентой.
– Вы ещё не спите? – он быстро окинул взглядом женщин. – Прекрасно. У меня сюрприз.
Фирдевс мигом выпрямилась, поправила причёску.
– Сюрприз? Аднан-бей, вы нас балуете, – пропела она.
– Это не для всех, – мягко пресёк он её тонкую надежду и подошёл к Бихтер. Поставил коробку на низкий журнальный столик, прямо перед ней. – Это для моей жены.
Алая лента на белой крышке напомнила ей тонкую струйку крови на простыне.
– Что это? – спросила она не двигаясь.
– Открой, – его голос звучал почти ласково, но в этой ласке слышался приказ. – Я долго думал, чем порадовать тебя в честь начала нашего нового этапа.
Пальцы дрогнули, потянули за ленту. Узел послушно развязался, лента, шурша, упала на стол. Крышка со скрипом сдвинулась.
На шёлковой подкладке лежала ночная сорочка.
Но это была не просто сорочка.
Лёгкое прозрачное кружево, цвета старого пожелтевшего пергамента, будто только что вынули из сундука, простоявшего полвека где-то в старой особняковой спальне.
Винтаж или искусно сделанная копия под старину – разницы не было.
Фасон Бихтер узнала сразу.
Точная, пугающе точная копия того самого кружевного платья с портрета Инжи, который раньше висел в кабинете Аднана, а после свадьбы с Бихтер бесследно исчез со стены.
Тишина легла тяжёлым покрывалом. Даже Фирдевс, знавшая толк в красивой жестокости, затаила дыхание.
– Нравится? – мягкий, обволакивающий голос Аднана почти шептал ей в висок. – Нашёл мастера, который воссоздал модель по эскизам тридцатых годов. Классика никогда не стареет, не правда ли?
Бихтер подняла на него глаза.
– Зачем? – только и смогла выговорить.
– Я хочу видеть тебя в этом, – просто ответил он. – Сегодня. Сейчас.
Он наклонился, опираясь руками о подлокотники её кресла, запирая её в тесной клетке своего тела и запаха.
– Ты наденешь это, Бихтер. И мы с тобой исправим то упущение, о котором говорили вчера. В этом доме дети должны рождаться не только у молодёжи.
Он поднял руку, подцепил лёгкую бретельку и пропустил кружево между пальцами, словно уже касался её кожи.
– Инжи подарила мне Нихаль и Бюлента в таком же платье. Считаю, это хороший знак. Примета.
В горле встал тяжёлый ком.
Он не просто хотел ребёнка. Он собирался стереть её, перелепить, превратить в бледную тень первой жены, в продолжение прошлого, а не в живого человека.
– Аднан, я… – попыталась начать она.
– Тсс. – Его палец коснулся её губ, заставляя замолчать. – Никаких возражений. Иди переодевайся. Я жду.
Он выпрямился, бросил взгляд на часы.
– Даю тебе десять минут. Не заставляй мужа ждать.
Ноги стали ватными, когда она поднялась.
Коробка в руках была пугающе лёгкой, словно внутри лежал не кружевной кусок ткани, а воздух. И одновременно – тянула вниз, как тяжёлый камень, привязанный к запястьям.
Ступеньки лестницы будто вытягивались, превращаясь в длинный, бесконечный подъём.
На втором этаже, проходя мимо комнаты Нихаль, Бихтер заметила, что дверь приоткрыта.
Внутри на широкой супружеской кровати, утопая в россыпях новых покупок, сидела Нихаль. Девушка уткнулась лицом в подушку и тихо плакала. Плечи вздрагивали в такт глухим всхлипам.
Бехлюля рядом не было.
Бихтер остановилась в дверях.
На тумбочке возле кровати лежала открытая упаковка теста на беременность. Белый пластик бросался в глаза на фоне тёмного дерева.
Она подошла ближе, ведо́мая болезненным, почти мазохистским любопытством.
Тест лежал на полированной поверхности.
Одна-единственная полоска.
Нихаль подняла голову, заметила фигуру в дверях. Лицо, разрумяненное слезами, мгновенно перекосилось злостью.
– Чего уставилась? – прошипела она. – Уходи!
Взгляд Бихтер на мгновение вернулся к тесту, потом к падчерице.
– Он отрицательный, – спокойно констатировала она.
– Пока отрицательный! – выкрикнула Нихаль вскакивая. – Но это только пока! Мы над этим работаем! Мы любим друг друга! А ты… ты просто завидуешь!
Она подскочила к двери и захлопнула её прямо перед лицом мачехи.
Бихтер осталась одна в тёмном коридоре.
В руках – коробка с платьем мертвецы, в котором одна женщина когда-то родила ему детей. За спиной – плачущая от бессилия соперница, у которой ещё нет этого права. Впереди – спальня, где её ждёт мужчина, решивший переписать прошлое на её теле.
Она посмотрела на свою дверь.
Ручка медленно поворачивалась. Аднан открывал её изнутри, проверяя, идёт ли к нему жена.
Бихтер глубоко вдохнула. В воздухе стоял тяжёлый запах лака, старой пыли и безысходности.
И она шагнула в темноту.