Глава первая.
Аркадий понял, что мир окончательно сошёл с ума, когда увидел, как тёя Катя с третьего этажа выкатила дубовый бабушкин комод прямо на площадь перед Ростральными колоннами. Он стоял, нелепый и громадный, на искорёженной брусчатке у трамвайного рельса. Рядом, прислонившись к ещё тёплому камню колонны, сидел мужичок в ватнике. У его ног лежал холщовый мешок.
— За килограмм картошки мороженной, отдаю, — бубнила тётка Катя, словно молитву. — Комод фамильный. Дуб.
Мужичок молча мотнул головой. Сделка состоялась. Морскую мощь империи теперь меряли картофельными мерками.
Больше никакой валюты не было. Никакой. Только еда. И сила, чтобы её обрести или отнять.
Его сестре Оле было девять, и она всё ещё верила, что папа «вернётся с завода», хотя заводы встали уже в августе. Папа не вернётся. Аркадий знал это с того дня, как мать, сжав его плечо так, что потом сутки болело, прохрипела: «Ты теперь за старшего. За себя и за Ольку». А потом ушла в свой госпиталь и не вернулась. После первой бомбёжки складов на Бадаевских — там земля неделю сладко воняла жжёным сахаром — он понял, что значит «за старшего».
— Аркаша, я есть хочу, — простонала Оля, не открывая глаз. Она лежала, кутаясь во все платья и мамино пальто.
— Сейчас, — буркнул Аркадий.
Он стоял у окна, заклеенного крест-накрест бумажными лентами, и смотрел, как внизу, во дворе-колодце, две тени волокли к водопроводной колонке третью, более неподвижную. Тащили, не глядя по сторонам.
Сегодня нужно было идти за пайкой. Сто двадцать пять граммов. Рабочая карточка матери, по счастью, не была ещё просрочена. Идти нужно было через полгорода.
Он взял со стола мамин столовый нож , тупой, с обломанным кончиком. Провёл пальцем по лезвию ,не остро. Сунул за пояс, под свитер.
— Вставай, Олька. Пойдём со мной.
— Холодно.
— Будет холоднее, если я один не донесу.
Она открыла глаза — огромные, водянистые в осунувшемся личике.
— А если... нас?
— Ничего с нами не будет, — соврал он. Потом, глядя куда-то мимо неё, в сквозняк, гуляющий из прихожей, добавил сквозь зубы: — Одну я тебя не оставлю. Слышишь? Вчера у Смирновых на втором этаже дверь сняли с петель. Пока они за водой ходили.
Оля ничего не ответила, только кивнула, и в её взгляде мелькнуло недетское понимание.
— Идём. Держись за меня. И, Олька...
— Что?
— Если увидишь, что кто-то упал не бойся. Идём.
На лестничной клетке пахло мышами, сыростью и пеплом. И ещё чем-то кислым. Кто-то уже растащил перила на дрова. На улице светило бледное, безвольное сентябрьское солнце. Оно не грело, а лишь подсвечивало разруху, как плохая лампочка.
— Аркаша, смотри, — прошептала Оля, замирая.
У стены бывшего гастронома, аккуратно, чтобы не мешать проходу, сидел человек. Он был подёрнут инеем, словно сахарной пудрой. Глаза закрыты, будто просто прикорнул.
Аркадий почувствовал, как пальцы сестры впиваются ему в бок.
— Не смотри, — прошипел он, резко дёрнув её вперёд.
Из-за угла разбитой витрины на них вышли двое. Парни лет по шестнадцать, с худыми, остроносыми лицами.
— Эй, цыпата, — сипло сказал тот, что в кепке. — Куда прете?
Аркадий прикрыл Олю собой, сдвинув её за спину.
— По делам.
— Какие у тебя дела? — Парень преградил дорогу. Его глаза бегали по лицу Аркадия, по сумке в руке Оли. — Хлеб получать? Карточки есть?
— Нету, — солгал Аркадий. — Воду идём набрать.
— Воду? А бидон где? Во рту нести собрался?
Парень сделал шаг вперёд, потянулся к Аркадию за полой его пальто. В этот момент рука Аркадия сама нырнула за пояс. Когда она вынырнула, в ней блеснул тусклый обломок стали.
— Отойди, — сказал Аркадий. Голос не дрогнул, хотя в горле пересохло. — Отойди к чёрту.
Парень в кепке замер, его глаза сузились, измеряя расстояние. Прошла вечность в несколько секунд.
— Ну ты, дошлый, — с презрением выдохнул он, но отступил. — Иди, коль такой храбрый. Только смотри...
Аркадий не стал ждать. Он оттолкнул Олю за себя, пятясь, не опуская ножа, пока они не свернули за угол. Только там он позволил себе опустить руку. Она тряслась, и нож чуть не выскользнул.
— Аркаша... — начала Оля, и в её голосе был чистый, немой ужас.
— Замолчи! — перебил он, грубо, потому что иначе зарыдал бы сам. — Просто иди. Не оборачивайся.
Они шли, почти бежали, ещё пару перекрёстков, пока Аркадий не услышал гул. Низкий, густой, как роение осенних мух. Это гудела очередь.
Она вилась змеёй от низкого кирпичного здания с заколоченной дверью, оплетала столб трамвайной остановки, выплёскивалась на мостовую. Не люди ,а тени в пальто и платках, прижатые друг к другу не для тепла, а чтобы удержать место.
Аркадий, сжимая руку Оли, начал пробираться к хвосту. Под ногами хрустело битое стекло. Кто-то кашлял без остановки, с надрывом.
— ...говорила, у Крестовского моста щуку на три кило выловили, — доносился обрывочный разговор.
— Врёшь. Вся рыба дохлая. Печенью отравишься.
— А мне соседка сказывала, в Смольном эвакуацию готовят, детей первых...
— В Смольном сами на воде сидят! Слышала, как тот профессор орал: "По карточке учёного полагается двести, а вы мне сто пятьдесят!" Ему бухгалтерша: "Вот ваши сто пятьдесят, академик. Не нравится — пишите в Москву..."
Горький, короткий смешок прокатился по очереди и замер...
Вдруг очередь вздрогнула и поползла вперёд. Послышались крики у входа:
— Не толкаться! По одному! Живо!
Сердце Аркадия ёкнуло. Они приближались. Он судорожно нащупал в кармане две хлебные карточки. Бумажки уже истёрлись по краям.
— Братцы, — вдруг зашептал сзади них старичок в очках с одним стеклом. — Кто слышал — правда, что норму снова урежут? С первого октября?
Тишина повисла густая, ледяная. Все обернулись на него.
— Да заткнись ты, старый хрен! — шикнула женщина. — Не накаркай!
Но семя паники уже упало в почву. По очереди прокатился шёпот: "Урежут... Господи, урежут... Пропадём..."
Аркадия будто ударило по ногам. Урежут. Он посмотрел на Олю. Она притихла, смотрела куда-то сквозь людей, словно пытаясь представить, что такое "ещё меньше"
— Следующие! — прохрипел голос уже совсем близко.
Аркадий подтолкнул сестру вперёд. Перед окошечком, забранным решёткой, стояла женщина в ватнике, с лицом, замёрзшим в бесстрастной маске. Аркадий сунул в прорезь обе карточки.
Женщина молча взвесила два тёмных, как земля, кирпичика.
— Двести пятьдесят грамм, — бросила она, просовывая хлеб.
Аркадий схватил его, сунул под свитер, толкая Олю прочь от давки. Только отойдя на несколько шагов, он развернул тряпицу и дал один кирпичик сестре.
Пальцы у неё были ледяные и не слушались.
Хлеб был тёплым. Тепло это было обманчивым, липким, но оно жгло Аркадию ладонь.
— Пахнет, — шёпотом сказала Оля, прижимая свой хлеб к носу.
— Не нюхай, — резко оборвал он. — Выдохнешь — и всё. Теряешь.
Он огляделся, выискивая путь. И увидел её. Тётя Поля, соседка, стояла у стены. Она смотрела на свою пустую, растопыренную ладонь. Лицо у неё было спокойное. Это спокойствие было страшнее любой истерики.
— Аркаша, — потянула Оля его за рукав. — Она что, не получила?
Он знал, что не получила. Тётя Поля неделю назад принесла им щепотку соли. Из своей последней щепотки. "Чтобы было вкуснее, детки".
Аркадий подошёл. Она медленно перевела на него взгляд.
— Аркадий… Получил, голубчик? Молодец…
Он развернул свою тряпицу и, не думая, потому что если бы начал думать — не смог бы, отломил ровно половину.
— Вот, возьмите.
Сунул кусок в её холодную ладонь, резко развернулся, впился пальцами в плечо Оли и почти потащил за собой.
— Аркадий! Это же… наш хлеб!
— Теперь её, — сквозь зубы процедил он. Сердце бешено колотилось — не от бега, от поступка.
— Но нам же не хватит!
— Хватит! — крикнул он так, что у неё дёрнулось плечо. И тут же, увидев её испуганное лицо, смягчился. Голос стал хриплым. — Олька… Она же солью поделилась. Помнишь?
Оля шла, уткнувшись в его спину, и он чувствовал, как её худенькие плечи вздрагивают. Она плакала не из-за хлеба. Она плакала от непосильной для девяти лет правды: добро теперь нужно оплачивать своей плотью и кровью. И чем меньше плоти остаётся, тем дороже плата.
Дом встретил их сквозняком и тишиной. Дверь была прикрыта, но не заперта. Он толкнул её плечом — поддалась легко.
— Стой здесь, — приказал он Оле, вытаскивая нож.
В прихожей было темно. Всё было на своих местах. Слишком на своих местах. И от этого стало ещё страшнее.
— Мамино пальто… — прошептала Оля с порога.
Вешалка была пуста. Только гвоздь торчал, голый.
Аркадий шагнул в комнату. Комод был открыт, бельё выворочено на пол. Папины гимнастёрки, мамины платья — всё в куче. На столе лежала записка, придавленная пустой банкой. Кривыми, карандашными буквами:
"За хлеб — спасибо. За палтО — расплата. Будеш получать — делись. Мы тепер твои сосиди. Не рыПи."
Аркадий медленно опустил нож. Ни злости, ни страха — только леденящая усталость, тяжёлая, как мокрая шинель. Их последняя крепость оказалась дырявым сараем. Ими теперь владели.
Он обернулся. Оля стояла на пороге, маленькая, потерянная, с двумя теперь уже крошечными кусочками хлеба в руках.
— Аркаша… что теперь?
Аркадий подошёл, взял её ледяные пальцы, разжал их и забрал оба куска.
— Теперь, — сказал он глухо, пряча драгоценность в глубокий карман, — теперь мы едим только ночью. И по крошке. Чтобы не украли. Поняла?
Оля кивнула. Она поняла. Доверять нельзя ни стенам, ни тишине. Доверять можно только ему. И то — пока он держит нож и не отдаёт свой хлеб.
Аркадий подошёл к окну. На улице, в ранних сумерках, уже зажигались первые, редкие огни. Не от ламп — от буржуек. Дымок стелился сизый. Где-то там были те парни что ворвались к ним ранее пока их не было. Однако сейчас единственное что волновало Аркадия это их дальнейшая судьба.
Продолжение следует ....