Гулко, как похоронный колокол, прозвучал стук молотка по гвоздю в стене спальни. Татьяна, или просто Таня, как её звали все, кроме мужа в минуты официальных ссор, стояла на невысокой стремянке, поправляя криво висящую картину. Это была акварель, купленная ими в самом начале, на первой совместной поездке в Прибалтику. Море, чайки, песок. Она вытерла со лба капельку пота, оставив на коже лёгкий след муки — она с самого утра возилась с тестом для пирога, который любил Дмитрий.
Дом, большой, светлый, построенный по их с мужем совместному проекту шесть лет назад, дышал тишиной воскресного дня. Солнечные зайчики прыгали по полированным дубовым полам, выхватывая из полумрака знакомые детали: тяжёлые портьеры цвета спелой вишни, массивный камин, в который они так любили смотреть зимними вечерами, коллекцию фарфоровых слоников на полке — смешное, милое увлечение Тани. Здесь пахло свежей выпечкой, кофе и благополучием. Тем самым, за которое они оба когда-то так боролись.
Дмитрий вошёл в гостиную неожиданно тихо. Обычно его возвращение домой сопровождалось громким: «Тань, я дома!», стуком ключей о медную тарелку в прихожей и тяжёлыми шагами. Сейчас он просто стоял в дверном проёме, в своём отличном, только что отглаженном костюме, и смотрел на неё. Взгляд у него был странный: отстранённый, как будто он рассматривал не жену, а предмет интерьера, который вдруг перестал вписываться в общую картину.
«Дим, ты что так тихо? Пирог почти готов, яблочный, с корицей, как ты любишь», — сказала Таня, слезая со стремянки и снимая с рук защитные тканевые перчатки.
Дмитрий не ответил на её улыбку. Он прошёл в центр комнаты, засунул руки в карманы брюк. «Садись, Таня. Надо поговорить».
Что-то в тоне его голоса, металлическом и лишённом тепла, заставило Танино сердце ёкнуть. Не страх, а скорее, предчувствие. Она медленно опустилась на край дивана, погладив рукой знакомую, чуть поношенную ткань обивки.
«Что случилось? С работой проблемы?» — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Дмитрий усмехнулся. Коротко, беззвучно. «С работой всё в порядке. Лучше некуда. Проблема в другом. В нас».
«В нас?» — переспросила Таня, чувствуя, как холодная тяжесть начинает сползать с макушки по позвоночнику.
«Да. Ты не замечала? Мы стали чужими. Ты — тут, со своими пирогами, картинами и этим вечным желанием «уютненько». А я… я задыхаюсь в этом уюте. Мне скучно, Таня. Невыносимо скучно».
Слова падали, как капли ледяной воды. Таня смотрела на него, не веря своим ушам. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет жизни, построенной вместе. Взлёты, падения, радости, болезни, переезды, стройка этого дома, мечты о будущем… И всё это — «скучно»?
«Я… я не понимаю, — прошептала она. — Мы же в прошлые выходные ездили на премьеру в театр, позавчера у нас были гости… Мы планировали поездку в Италию осенью…»
«Планировали! — перебил он её, и в его голосе прозвучала раздражённая нота. — Вот в этом всё и дело! Вечное планирование, обсуждение обоев, меню на неделю… Я устал от этой рутины! Я чувствую, как старею, как покрываюсь плесенью в этих стенах!»
Он вытащил из кармана сигарету, хотя бросил курить три года назад, и нервно закрутил её в пальцах.
«И что ты предлагаешь?» — спросила Таня, и её собственный голос показался ей чужим, плоским.
«Я предлагаю нам разойтись. Цивилизованно. Без сцен и истерик», — сказал Дмитрий, наконец подняв на неё глаза. И в этих глазах она не увидела ни боли, ни сомнения. Только холодное решение.
Всё внутри Тани оборвалось и упало куда-то в бездну. Но она не заплакала. Не закричала. Она просто сидела, сжимая в руке край дивана, и чувствовала, как мир вокруг теряет цвета, запахи, превращаясь в чёрно-белую декорацию.
«Есть ещё кое-что, — продолжил Дмитрий, и его голос приобрёл какую-то новую, ядовитую окраску. Он подошёл к окну, отвернулся к ней спиной. — Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь. В этом доме».
Теперь Таня не смогла сдержать вздоха, похожего на стон. «Что? Но… это наш дом. Наш общий. Мы его строили…»
«Именно поэтому! — резко обернулся он. — Это слишком большой дом для одного человека. Для тебя одной. Он будет тебе не нужен. Да и содержать его тебе не на что. Твоя зарплата дизайнера… — он пренебрежительно махнул рукой, — это смешно. Так что собирай вещи. Свои личные вещи. И освобождай помещение. В течение недели. Максимум».
Таня уставилась на него. Она видела его злым, уставшим, раздражённым. Но такой… бесчеловечной жестокости она в нём не знала. Вышвырнуть её из дома, который она обустраивала с такой любовью? Который был её миром, её крепостью? Это было не просто предательство. Это было надругательство.
«Ты… ты не можешь так просто… — начала она, но голос сорвался.
«Могу, — отрезал он. — Дом оформлен на меня. Ипотека выплачена моими деньгами. Юридически ты здесь никто. Так что давай без иллюзий. Я оставляю тебе машину, ту самую, маленькую. И… ну, немного денег на первое время. Будешь умницей — помогу снять квартиру».
Он говорил это так, словно заключал деловую сделку с некомпетентным партнёром. В его тоне сквозило удовлетворение. Он не просто уходил. Он хотел унизить, растоптать, оставить её ни с чем, на пепелище их совместной жизни. Насолить ей в полной мере перед своим триумфальным уходом к… Таня вдруг всё поняла.
«У тебя кто-то есть», — не спросила, а констатировала она.
Дмитрий не смутился. Наоборот, его губы растянулись в самодовольной улыбке. «Есть. Молодая. Красивая. Она не ноет о семейном уюте. Она полна жизни. И она ждёт меня. Так что не затягивай, ладно?»
Он взглянул на часы. «У меня дела. К вечеру вернусь. Надеюсь, к моему возвращению ты начнёшь упаковываться». И он вышел из гостиной. Через мгновение донесся звук захлопнувшейся входной двери.
Таня осталась сидеть на диване. Оцепенение медленно отступало, и на его место приходил ужас. Холодный, пронизывающий, липкий ужас. Она оставалась одна. В сорок два года. Без дома. Без мужа. С перспективой ютиться в съёмной квартирёнке, пока её «бывший» будет развлекаться здесь, в её доме, с какой-то… молодой и красивой.
Слёзы наконец хлынули. Она плакала тихо, без рыданий, но с таким отчаянием, что казалось, сердце разорвётся. Она плакала по всему: по любви, которой, видимо, никогда и не было; по доверию, так грязно обманутому; по дому, который вдруг превратился из убежища в клетку, из которой её вышвыривают.
Но затем, сквозь слёзы, в её сознании начала пробиваться иная мысль. Сначала слабая, как росток под асфальтом. Потом всё настойчивее. Он сказал: «Собирай вещи. Свои личные вещи». Он сказал: «Освобождай помещение».
Она подняла голову. Её глаза, ещё влажные от слёз, медленно обошли комнату. Диван. Кресла. Стол. Картины. Люстра. Ковёр. Каминная решётка. Каждая вещь здесь была выбрана ею, привезена, вписана в интерьер. Каждая была частью её, продолжением её души и вкуса. Он думал, что, выгнав её, он останется с этим домом. С её домом.
И тут в голове у Тани что-то щёлкнуло. Холодная, ясная, безжалостная логика отчаяния сменилась другой логикой — логикой возмездия и… освобождения. Если уж ей суждено уйти, то она не оставит здесь ничего. Ничего, что могло бы принести пользу Дмитрию. Ничего, что могло бы стать фоном для его новой, «нескучной» жизни.
Она встала. Вытерла лицо. Подошла к камину, взяла в руки одну из фарфоровых статуэток — слоника с поднятым хоботом, символа удачи. Они купили его на блошином рынке в Праге. Она посмотрела на него, потом на пустой камин. И опустила статуэтку на каменный пол. Звонкий, чистый звук разбивающегося фарфора прозвучал, как выстрел.
Это был первый выстрел в войне.
Таня не стала собирать вещи. Она взяла телефон. Первый звонок был её подруге, Ольге, юристу.
«Оля, экстренно. Дмитрий выгоняет меня из дома. Дом оформлен на него. Что я могу забрать? Не личные вещи, а… всё».
Оля, выслушав сбивчивый, но жёсткий рассказ, ответила быстро: «Всё, что было приобретено в браке, является совместно нажитым имуществом. Мебель, техника, посуда, предметы интерьера. Всё. Если он хочет выгнать тебя, он обязан компенсировать тебе половину стоимости всего этого добра. Либо отдать тебе половину в натуре. То есть, грубо говоря, ты имеешь право забрать каждый второй стул, каждую вторую тарелку… Но лучше через суд, с описью».
«Нет времени на суд, — сказала Таня твёрдо. — Он дал неделю. Я не оставлю ему ничего. Ни-че-го. Что, если я просто… вывезу всё? Всё, что могу?»
На другом конце провода повисла пауза. «Тань, это… радикально. Он может подать в полицию. Но… если ты успеешь вывезти до его возвращения, и если у тебя есть хоть какие-то доказательства, что вещи покупались совместно… Это риск. Но юридически он будет бессилен, если не докажет, что всё куплено лично на его деньги до брака. А это маловероятно. Ты уверена?»
«Абсолютно», — ответила Таня, и в её голосе впервые за этот день прозвучала сила.
Следующий звонок был в фирму по грузоперевозкам. «Мне нужны грузчики и большой фургон. Немедленно. Адрес…» Она диктовала чётко, без тени сомнения.
Потом она принялась за работу. Она не упаковывала аккуратно в коробки. Она снимала со стен картины, срывала шторы, вытаскивала из шкафов постельное бельё, посуду. Всё это сваливалось в груду посреди гостиной. Она не думала о сохранности. Она думала об очищении. О том, чтобы стереть с этого пространства всякий след себя, всякую память о совместной жизни.
Через час подъехал фургон и четверо грузчиков. Увидев гору вещей и решительное лицо Тани, они лишь переглянулись.
«Куда грузим, хозяйка?» — спросил старший, коренастый мужчина с умными глазами.
«На склад временного хранения, — сказала Таня, протягивая ему бумажку с адресом. — Всё. Всё до последней вилки. Мебель тоже. Всю».
Грузчики принялись за дело. Диван, кресла, столы, шкафы — всё выносилось и погружалось в фургон. Таня ходила по опустевшим комнатам, отдавая команды. «И эту люстру тоже. Аккуратно, она хрустальная. Эти бра со стен. Ковёр снять. Да, этот тоже, он тяжёлый».
Она зашла в спальню. Их общую спальню. Большая кровать, которую они выбирали вместе. Она приказала разобрать и вынести её. Шкафы, тумбочки, зеркало в резной раме. Она открыла его секретер, вытащила папки с документами, фотографии. Личные письма, открытки — всё это она сложила в отдельную сумку. А вот альбом с их свадебными фотографиями… Она взяла его в руки, хотела швырнуть в общую кучу, но остановилась. Нет. Это тоже часть её жизни. Не его. Она положила альбом в сумку.
Работа кипела. Дом, ещё недавно уютный и обжитый, превращался в голый, echoing каркас. Остались лишь голые стены, голые полы и следы от мебели на паркете. Даже холодильник и плиту на кухне Таня велела отключить и вывезти. «Зачем ему пустой холодильник?» — думала она с ледяной яростью.
В разгар этой деятельности раздался звонок в дверь. Это была Оля, подруга-юрист. Она вошла и остолбенело оглядела происходящее.
«Тань… ты это серьёзно? Я думала, ты преувеличиваешь…»
«Ни капли, — ответила Таня, вытирая пот со лба. — Он хотел, чтобы я исчезла. Что ж, я исчезаю. И забираю с собой весь наш общий мир. Пусть остаётся с голыми стенами. Со своим большим, ненужным домом».
Оля покачала головой, но в её глазах светилось одобрение. «Дерзко. Очень дерзко. Я подготовила для тебя бумаги. Заявление о расторжении брака. И ходатайство о разделе имущества. С описью. Пусть он попробует доказать, что этот фарфоровый сервиз его бабушкой был завещан лично ему».
Она протянула папку. Таня взяла её. «Спасибо, Оль. Ты не представляешь, как это важно».
Через шесть часов дом был пуст. Совершенно пуст. Грузчики уехали на последнем фургоне, забрав даже мусорные вёдра и веники. Таня стояла посреди огромной, пустой гостиной. Звук её шагов отдавался гулким эхом. Солнечные лучи, не встречая препятствий, заливали пустое пространство, выхватывая лишь пылинки, кружащиеся в воздухе. Было странно, жутковато и… невероятно освобождающе. Этот дом больше не был её тюрьмой. Это была просто бетонная коробка. И она оставляла её Дмитрию. В самом что ни на есть первозданном виде.
Она сделала последнее, что планировала. Из своей сумки она достала банку с краской и тонкую кисть. Подошла к самой видной стене в гостиной, той, где раньше висел каминный ковёр. И крупными, размашистыми буквами вывела: «Половина — моя. Забираю свою половину. Удачи с ремонтом. Твоя бывшая».
Она отступила, полюбовалась на свою работу. Затем повернулась и вышла из дома, захлопнув за собой входную дверь. Ключи она бросила в почтовый ящик.
Вечером, как и обещал, вернулся Дмитрий. Он был в приподнятом настроении, слегка выпившим после романтического ланча с любовницей. Он уже представлял, как войдёт, увидит сломленную, плачущую Таню среди полуупакованных коробок, и снисходительно предложит «помочь». Может, даже даст ещё немного денег — для окончательного унижения.
Он вставил ключ в замок, толкнул дверь. И застыл на пороге.
Свет от уличного фонаря падал в пустой холл. Полностью пустой. Ни вешалки, ни зеркала, ни тумбочки для обуви. Только пыль на полу.
«Таня?» — крикнул он, и в его голосе прозвучала неуверенность.
Ответом была тишина. Гробовая, абсолютная тишина пустого здания.
Дмитрий бросился в гостиную. Пустота. В спальню. Пустота. На кухню. Пустые тумбы, дыры в стене от вынутой техники, свисающие провода. Даже смеситель на раковине был снят. Его охватила паника. Он бегал из комнаты в комнату, как сумасшедший, не веря своим глазам. Весь дом. Весь дом был выпотрошен, как рыба. Остались лишь голые стены, розетки да его надпись на стене, которую он наконец заметил.
«Половина — моя. Забираю свою половину…»
Он прочитал и рухнул на пол. Не на диван или кресло — их не было. На холодный, пыльный паркет. В голове у него стучало лишь одно: она забрала всё. Всё! Диваны, кровати, посуду, шторы… даже туалетные ершики! На что она рассчитывала? Где он будет спать сегодня? Как он приведёт сюда Катю, свою любовницу? В пустой, холодный, голый дом?
Он достал телефон дрожащими руками, набрал номер Тани. Абонент недоступен. Он написал сообщение: «Ты с ума сошла? Где всё? Верни немедленно!»
Ответ пришёл через минуту. Сухой, лаконичный, с приложенной фотографией складской квитанции: «Всё на временном хранении. Согласно ст. 34 СК РФ, это совместно нажитое имущество. Готова обсудить раздел в присутствии моего адвоката. Или продать всё с аукциона и разделить деньги. Выбирай. Кстати, спасибо, что освободил мне время. Я как раз нашла отличный проект — редизайн пустых пространств. Твой дом стал моим вдохновением».
Дмитрий сидел на полу в своём огромном, пустом, тёмном доме. Триумф сменился полным, оглушительным поражением. Он хотел оставить её ни с чем, а оказался ни с чем сам. Он хотел насолить, а получил полный крах своих планов. Его «новая жизнь» начиналась в бетонной коробке без намёка на уют. А Таня… Таня была где-то там, с грузовиками их общего прошлого на складе и с холодной решимостью в сердце.
Впервые за многие годы он почувствовал не злость, а леденящий ужас. И осознание. Осознание того, что он потерял не просто жену, которая печёт пироги. Он потерял человека. Сильного, умного, решительного человека, который был ему опорой, а он принял её силу за слабость. И теперь этот человек ушёл, оставив после себя лишь пустоту — и в доме, и в его собственной душе.
А Таня в это время сидела в маленькой, но уютной квартирке Оли, пила горячий чай и смотрела, как за окном зажигаются огни большого города. Она не чувствовала себя побеждённой. Она чувствовала себя свободной. Страшно, непривычно, но свободной. Она выиграла первый раунд. Самый важный — раунд самоуважения. А всё остальное — мебель, посуда, дом — было просто фоном. Фоном, который она имела полное право забрать с собой, отправляясь в свою, новую, уже не «скучную» жизнь. И, глядя на спящий город, она впервые за долгое время улыбнулась настоящей, не вымученной улыбкой. Впереди было много сложностей, суды, разделы. Но это были уже проблемы взрослой, самостоятельной женщины, а не жертвы чужого эгоизма. И в этой мысли была горькая, но бесконечно ценная победа.