Савелий Сергеевич благодарно посмотрел на Татьяну.
— Ой, Танечка, спасибо вам большое. Я ведь столько хлопот вам доставляю.
Татьяна легко махнула рукой, будто отгоняла лишние слова.
— Ну что вы, Савелий Сергеевич. Какие хлопоты. Это же моя работа.
Он покачал головой и, помолчав, продолжил уже тише, но упрямо.
— Не скажите. Для тех, у кого это просто работа, она и остаётся работой. Меня, конечно, выкатывают на улицу, когда попрошу. Выкатили, поставили, и всё. А вы всегда место найдёте, где ветра нет. Где не нужно щуриться от солнца. Где удобно сидеть, и при этом всех видно. И ещё спросите, не нужно ли чего. Это, знаете ли, дорого стоит.
Татьяна смутилась, но улыбку спрятать не смогла.
— Да бросьте вы, Савелий Сергеевич.
Он глянул на неё так, будто решил обязательно запомнить этот разговор.
— Нет уж, подождите. Как только на ноги встану, я вас отблагодарю. Обязательно.
Татьяна рассмеялась, и смех у неё был совсем домашний, тёплый.
— Не нужна мне никакая благодарность. Главное, сами поправляйтесь. Простите, Савельевич, меня сынишка ждёт.
Она быстрым шагом пошла к молодому человеку у входа. Парень стоял прямо, статный, но без показной важности. Аккуратный, спокойный, с ровным выражением лица. Савелий Сергеевич проводил их взглядом. Он видел, как они обменялись несколькими словами. Парень что-то передал матери, после чего Татьяна повернула обратно в больницу, а он направился к воротам.
Савелий Сергеевич ещё долго смотрел ему вслед. От парня будто исходило спокойствие и уверенность. При этом на вид ему было лет восемнадцать, не больше.
Вечером, поймав удобную минуту, Савелий Сергеевич обратился к своей санитарке. Голос у него был нарочито деловой, но в нём всё равно слышалась просьба.
— Танечка, как с делами управитесь, зайдите ко мне. Чаю попьём. Поговорим о том о сём. Я сегодня вашего сына видел. Вернее, рассмотрел. Мне он показался очень хорошим человеком.
Татьяна расплылась в улыбке, словно он похвалил не сына, а её саму.
— Он и правда у меня хороший. Учится и подрабатывает. Я ругаюсь, говорю, что мне здесь достаточно платят, чтобы нормально жить. Клиника не из дешёвых. А он упёрся. Говорит, мне больше отдыхать надо. Запрещает мне подработки брать.
Савелий Сергеевич грустно усмехнулся, будто услышал что-то знакомое и болезненное.
— Знаете… У меня тоже был сын. Хороший. Только он всегда и всё хотел решать сам. А я… Я был дураком. Я считал, что слушать должны только меня. Я не давал ему управлять его же жизнью. В общем, сломал парня. И добра никому от этого не принес. Одно горе.
Он махнул рукой и опустил голову, будто устал держать это внутри.
Татьяна сразу накрыла его ладонь своей рукой. Делала она это просто, без театра, по-человечески.
— Не расстраивайтесь. Мы все в жизни ошибаемся. У кого-то ошибки большие, у кого-то маленькие. Никто не застрахован. Я через часик зайду. И, кстати, у меня сегодня есть блинчики с творогом. Сама сделала. Угощу вас.
Савелий Сергеевич неожиданно для себя поймал себя на том, что ждёт её почти с нетерпением. Когда эта добрая женщина была рядом, от неё тянуло чем-то домашним. Тем самым, что он давно уже разучился чувствовать. И как тут не разучиться, если с той поры, как погиб сын, в доме поселились холод и пустота. И выгнать этот холод было нечем.
Валера был поздним и очень желанным ребёнком. Только судьба ударила так, как никто не мог представить. Его мать умерла во время родов. Тогда Савелий Сергеевич решил, что отдаст сыну всё, что у него есть. Любовь, заботу, внимание, время.
Теперь он понимал, как это выглядело со стороны. Он давил. Он угадывал каждый шаг. Он подстилал соломку заранее. Он не позволял совершать ошибки. И самое страшное, он решал буквально всё. За Валеру. Вместо Валеры.
Сын пытался сопротивляться, но сопротивление было бесполезным. В те годы Савелий Сергеевич считался одним из крупнейших бизнесменов города. Положение и деньги позволяли контролировать любые движения, любые знакомства, любые попытки вырваться.
Когда Валера впервые влюбился, Савелий Сергеевич даже обрадовался. Он мысленно поставил галочку. Всё шло по плану. Пара увлечений, пара влюблённостей, а потом можно будет подбирать подходящую невесту.
Но в этот раз всё пошло не так. Валера не собирался расставаться со своей избранницей. А Савелий Сергеевич даже не хотел обсуждать эту тему. В качестве невестки он её не рассматривал. Простушка из глубинки. Да, добрая. Да, честная. Но, по мнению Савелия, на этом её достоинства и заканчивались.
Когда сын объявил, что намерен жениться, Савелий Сергеевич просто рассмеялся. Он считал, что сейчас быстро всё исправит, как исправлял всегда.
Ночью охрана Савелия вывезла Валеру за границу. Формально для учёбы. По факту для того, чтобы оборвать связь. Его отправили в закрытое учебное заведение, где отцовская воля заменяла расписание и двери.
Через два года Валера вернулся. И вернулся совсем другим. Он начал пить. Много. Упрямо. Будто назло. Он перестал слушать отца. Савелий Сергеевич понимал, что сын делает это специально, словно мстит тем, чем может. Некоторое время он ещё пытался бороться. Он закрывал Валеру в клинику. Он нанимал врачей. Он давил авторитетом. Но всё оказалось тщетно.
Однажды Савелий Сергеевич в очередной раз начал говорить, что, если Валера не остановится, придётся снова обращаться к специалистам. Валера был пьян до бессмысленности и ярости. Он выкрикнул отцу прямо в лицо:
— Если бы ты только знал, как сильно я тебя ненавижу.
Савелий Сергеевич отшатнулся, как будто получил удар. А сын схватил ключи от его машины и выскочил на улицу.
Когда Савелий Сергеевич пришёл в себя, он отправил вслед своих людей. Но они не успели. Валера не справился с управлением и сорвался с моста. Так значилось в официальной версии.
А сам Савелий Сергеевич изо всех сил старался не думать о другом. О том, что Валера мог сделать это специально. От одной этой мысли внутри всё проваливалось в чёрную яму.
Прошло больше пятнадцати лет. Он пытался забыть. Он убеждал себя, что время лечит. Но время не лечило, оно только делало тишину громче. Он отдалился от всех. Почти весь бизнес распродал. Оставил лишь то, что не требовало постоянного присутствия. Людей видеть не хотел. Из дома уволил всех, кроме одной домработницы.
Она отказалась уходить наотрез.
— Я, считай, двадцать лет с вами. Мне теперь и пойти некуда. И кто вам будет готовить и убирать. Вы же пропадёте без меня.
С большой неохотой, но Савелий Сергеевич оставил её. Он прекрасно понимал, что готовить себе не станет.
Эмма отличалась от остальных. Она почти никогда не попадалась ему на глаза. Но в доме всегда было чисто. Еда появлялась вовремя. И больше ему, по сути, ничего не было нужно, чтобы вести свой затворнический образ жизни.
И вот нога. Глупая, нелепая нога. Нужно же было ему захотеть достать книгу с самой верхней полки. Он и в жизни туда не лазал. А тут полез. Оступился. Упал. Нога сломана в двух местах.
Он потом сам себе в голове ругался. Люди с третьего этажа падают и остаются целы, а он со стула рухнул и развалился, как старый шкаф. Хорошо хоть никто не видел.
Хотя Эмма прибежала в кабинет почти сразу. Именно она вызвала скорую, несмотря на его сопротивление.
— Да нет там ничего. Просто ушиб.
Эмма только покачала головой, будто слышала подобное не первый раз.
— Вот и посмотрят.
Он попытался надавить привычным тоном.
— Если я прав, то я тебя уволю.
Эмма спокойно кивнула, как человек, которому нечего доказывать.
— Хорошо. Договорились.
Она пошла открывать дверь врачам. Увольнять Эмму не пришлось. А вот Савелию Сергеевичу пришлось общаться с людьми. И это его раздражало. Ему не нравились вопросы. Ему не нравились чужие взгляды. Ему не нравилось, что он снова кому-то нужен.
Пока однажды в клинике не появилась Татьяна. Она смогла его разговорить. Она умудрилась заставить его улыбнуться. И, что было самым удивительным, при ней он как-то незаметно съедал весь ужин.
С того дня он всегда ждал Таню. И постепенно они странным образом сблизились.
Татьяна пришла после десяти. Он поднял на неё глаза, будто и правда боялся, что она не придёт.
— Не спите.
— Нет, Танечка. Что вы. Я вас жду. Уже думал, что не придёте.
— Ну что вы. Я же обещала.
Он долго хвалил блинчики, как человек, который впервые за много лет вспомнил вкус домашнего. А потом вдруг спросил, будто решился на важный шаг.
— Танечка, а расскажите о себе.
Она улыбнулась устало, но без горечи.
— Да особо и рассказывать нечего. Живу, работаю. Когда-то училась на ветеринара. Но не окончила.
— Почему.
Татьяна вздохнула, словно всё это уже тысячу раз прокручивала в голове.
— Так вышло. Забеременела. А парень, видимо, испугался ответственности. В один прекрасный момент просто исчез. У меня был выбор. Оставить учёбу или оставить ребёнка. Как понимаете, я выбрала сына. Потом учиться уже не получилось, потому что нужно было выживать. Без образования это очень непросто. А потом меня взяли сюда. Здесь санитарки получают почти как мастер на заводе.
Савелий Сергеевич слушал внимательно, не перебивая, и в его взгляде было что-то похожее на стыд.
— Досталось вам, Танечка. А родные. Никто не мог помочь.
Татьяна пожала плечами, будто речь шла о погоде.
— Мамы у меня давно нет. Отец пил так, что впору было мне ему помогать, а не наоборот. А дальние родственники… У всех свои проблемы. Только я не жалуюсь, вы не подумайте. У нас всё хорошо. Честное слово.
Савелий Сергеевич кивнул медленно.
— Вы молодец. Вы очень сильная женщина.
Татьяна смутилась.
— Да какая сильная. Женщина как женщина. Я всё ради Сашки. А теперь смотрю на него и понимаю, мой сын меня в старости не оставит.
Савелий Сергеевич отвёл взгляд.
— А у меня всё иначе. Всё было. И многое есть. А настоящей семьи нет. Вернее, была. Только я сам, своими руками… Я жене разрешил рожать, а надо было запретить. Врачи предупреждали. Сына любил так, что не видел, как он мучается.
Он помолчал и добавил уже глухо:
— Скажу вам, Танечка, деньги в жизни ничто. Самое главное это семья. Отношения. Только понимаешь это обычно слишком поздно.
Чтобы уйти от тяжести, он попытался перевести разговор на другое, но и там снова оказался одиноким.
— У меня большая коллекция старинных пластинок. Я их очень люблю слушать. Мне кажется, там даже звук другой. Вот только благодаря им я и не сошёл с ума от одиночества.
Татьяна оживилась.
— Вы не поверите. Мой сын тоже помешан на таких пластинках. По субботам пропадает на рынке. Говорит, старенькие бабульки иногда приносят такие раритеты за ненадобностью.
Савелий Сергеевич даже расправил плечи.
— Как же я ему завидую. Я никогда не искал пластинки на рынке. Наверное, это очень увлекательно.
Он вдруг посмотрел на неё почти по-детски азартно.
— А знаете что, Таня. Приходите с Сашей ко мне в гости. Эмма нам всего наготовит. А я покажу ему свою коллекцию. Уверен, смогу сразить парня наповал.
Татьяна погрустнела, и в этой грусти было сомнение.
— Ну что вы. Это как-то неудобно.
Савелий Сергеевич усмехнулся.
— Неудобно на потолке спать. А проведать одинокого старика это вполне удобно.
И Таня неожиданно для себя согласилась. Ей было жалко этого человека, которого, по сути, навещала только домработница.
Через три дня Савелия Сергеевича выписывали долечиваться домой. Таня передала приглашение Саше и в глубине души надеялась, что он откажется. Но сын загорелся сразу.
— Мам, я представляю, какие экземпляры у него есть. Только непонятно, что ему от нас нужно.
— Да ничего, Саш. Поверь, денег у него хватает. Просто он очень одинок. У него совсем никого нет.
Саша задумался, а потом улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, которая всегда появлялась, когда речь заходила о пластинках.
— Ну тем более. Я с ним поговорю о чём-нибудь. А ты посмотри коллекцию. Мне все обзавидуются.
Он помолчал и добавил:
— Наверное, надо что-то подарить ему.
Татьяна вспомнила и кивнула.
— Есть у меня одна пластиночка. Такой у него точно не найдётся.
Она улыбалась, слушая сына, и вдруг поймала себя на странной мысли. Саша и Савелий Сергеевич, два меломана, иначе и не скажешь.
Когда они подошли к дому, Саша присвистнул.
— Ничего себе хоромы. Мам, ты адрес не перепутала.
— Нет, всё верно. Ну что, пошли.
Татьяна почему-то нервничала. Она и сама не понимала, почему. Вроде бы ничего предосудительного. Всего лишь визит вежливости. Но ноги подкашивались, и ладони стали влажными. Она заставила себя выпрямиться.
Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла женщина лет шестидесяти, может, чуть меньше.
— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Савелий Сергеевич ждёт вас.
Татьяна на секунду едва не присела, как в старых фильмах, но вовремя одёрнула себя. Они прошли в комнату.
Савелий Сергеевич радостно улыбнулся.
— Я так переживал, что вы передумаете и не придёте. Простите, что не встаю. Доктор сказал ещё месяц ногу особо не напрягать.
Татьяна улыбнулась в ответ, стараясь говорить легко.
— Ну что вы, Савелий Сергеевич. Конечно, сидите. Разрешите вас познакомить. Это мой сын, Саша.
В этот момент в комнату бесшумно вошла домработница. Она несла поднос, явно накрытый к чаю. Эмма шагнула ближе, подняла глаза на Сашу и вдруг выронила поднос. Посуда стукнулась об пол так, что все вздрогнули.
Эмма смотрела на Сашу так, будто перед ней стояло привидение.
Савелий Сергеевич не понял, что происходит.
— Эмма, в чём дело.
Женщина не ответила. Она перевела взгляд с Саши куда-то на стену.
Татьяна машинально проследила за её взглядом и тихо ахнула.
Савелий Сергеевич быстро зашарил по карманам, нашёл очки, которые терпеть не мог, и надел их, чтобы разглядеть лучше.
— Да что же происходит.
Он замер на полуслове, уставившись на Сашу. Потом медленно перевёл взгляд на портрет на стене. Там был его сын. Валера.
Лицо Савелия Сергеевича побледнело.
— Нет. Этого не может быть.
Татьяна медленно повернулась к нему, и голос у неё стал ровным, как лёд.
— Значит, Валера меня не бросал. Значит, вы его заставили.
Саша начал понимать, что в этой комнате столкнулось прошлое, о котором он ничего не знал. Он молча положил свой подарок на стол и подошёл к матери. Он обнял её за плечи, пытаясь удержать.
Татьяна словно не чувствовала его рук. Она смотрела только на Савелия Сергеевича.
— Вы. Значит, это были вы.
Савелий Сергеевич не нашёлся сразу.
Татьяна сделала вдох, будто ей не хватало воздуха.
— То есть… Я тогда была беременна.
Савелий Сергеевич едва слышно выдавил:
— Да.
Татьяна кивнула, и в глазах у неё дрогнула боль, которой было слишком много для одного человека.
— Я как раз собиралась сообщить об этом Валере. Господи. Я всю жизнь винила его в том, чего он не совершал.
В комнате повисла тишина. Казалось, даже часы перестали отсчитывать секунды.
Потом Савелий Сергеевич заговорил. Голос у него был хриплый, как будто он говорил через камень.
— Наверное, просить прощения глупо. И бесполезно. Просить поговорить тоже. Я понимаю, Таня, насколько я противен вам. И тебе, Саша, тоже. Прошу только об одном. Услышьте меня. Я искренне считал, что лучше знаю, что нужно моему сыну. Простите.
Татьяна молча выскочила за дверь. Саша бросился следом.
Савелий Сергеевич остался один. Он взял в руки пакет, который принёс Саша. Развернул, увидел пластинку и грустно улыбнулся.
Это была редкость. Настоящая. И сразу было понятно, что у мальчика этот раритет один-единственный.
Вечером Саша вошёл на кухню. Татьяна сидела, не раздеваясь, будто так и не смогла вернуться домой по-настоящему.
— Мам, расскажи о папе.
Она подняла глаза.
— А что рассказывать. Папа был замечательный.
Саша помолчал, подбирая слова, и сказал осторожно, но честно:
— Мам, тебе не кажется, что ты слишком несправедлива к Савелию Сергеевичу. Да, он натворил дел. Но если бы я любил, меня никакие запоры и замки не удержали бы. А если бы удерживали, прошёл бы год, два, но я бы всё равно нашёл человека, которого люблю. А папа… Наверное, он был слабохарактерным. Пусть и хорошим.
Татьяна грустно улыбнулась, и в этой улыбке было признание, что сын попал в больное место.
— В чём-то ты прав.
В этот момент раздался звонок в дверь. На пороге стояла испуганная Эмма.
— Савелия Сергеевича увезли в больницу. Сердечный приступ. Он очень просил, чтобы вы пришли. Сказал, хочет попросить прощения перед смертью. Так и сказал.
Татьяна переглянулась с сыном и бросилась одеваться. Саша тоже начал собираться, не задавая лишних вопросов.
В больнице их встретили строго.
— Войти можно. Но на пять минут.
Они вошли. Савелий Сергеевич выглядел осунувшимся, но глаза у него ожили, как только он увидел их.
— Таня. Девочка… Ты пришла. И ты, Саша, здесь. Простите меня.
Саша подошёл ближе и сжал руку старика, как будто так и должно быть.
— Вам нельзя разговаривать. Вы поправитесь и всё нам расскажете.
Савелий Сергеевич смотрел на него настороженно, будто боялся, что его сейчас оттолкнут.
— Ты не будешь меня избегать.
Саша ответил просто, без пафоса, как о чём-то само собой разумеющемся.
— Нет. Вы же мой дед. А родные всегда должны решать всё миром. Так что поправляйтесь. Мы вас ждём.
Савелий Сергеевич улыбнулся. Улыбка вышла слабой, но настоящей.
— Вы и глазом не успеете моргнуть, как я дома буду. Обещаю.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: