Жила-была в однокомнатной квартире, в спальном районе, женщина по имени Милана. Квартира у нее была образцово-показательная: чистота, тишина, уют, как на картинке из журнала про осознанное потребление. На кухне бурлила и шипела кофемашина, подарок детей на последний Новый год.
Милана, в удобном домашнем костюме из микроволокна, который не мнется и дышит, стояла в прихожей и смотрела на пол. А на полу, прямо у порога, лежала одна-единственная пара тапочек: гостевые, строгого, нейтрально-серого цвета, из материала, похожего на память о овечьей шерсти. Они лежали там не потому, что их забыли убрать, а для потенциальных гостей, которых не было.
Взгляд ее, помутневший от этих философских размышлений о гостеприимстве, уперся в пустую щель под вешалкой. А вот там, в этой самой щели, раньше, исторически, проживала другая пара тапочек: мужские, потертые, с приплюснутыми носами. Они дежурили там круглосуточно, ожидая возвращения босых ног своего хозяина, Василия. Целых полгода они так продежурили, в тихом унынии, пока Милана не совершила над ними акт гуманной эвтаназии, отправив в мусорный бак, что стоит возле детской площадки.
— Вот тебе и раз, – подумала Милана, помешивая ложечкой сахар в чашке. – Раньше прихожая была пунктом прибытия, а теперь – пунктом отправления. И тапочки – как индикатор. Одни ждали, другие – ждут.
Она присела на аккуратный пуфик, купленный в том самом шведском магазине, где все вещи пахнут не жизнью, а картоном и ламинатом, и сделала глоток кофе, сладкого и крепкого, как она любила. Раньше за такую любовь к «этой черной гадости» ей тут же выносили вердикт.
- Вредно, – раздавался басок из-за газеты или из-за экрана ноутбука. – Сердце посадишь. Да и вообще, кофеин – это легальная отрава для офисного планктона.
Милана в ответ обычно вздыхала и несла добавлять в свою «легальную отраву» молоко. А сейчас – пожалуйста, пей хоть литрами. Сердце, знаете ли, за последние два года прошло такие тренировки на выносливость, что ему любой кофеин, как слону дробина.
И вот, сидя на пуфике, глядя на гостевые тапочки, которые смотрели на нее с немым вопросом «Ну что, кого ждем?», она позволила мыслям отплыть. Не в далекое прошлое, нет, а в то, с чего все, собственно, и началось. Не с любви и страсти 1994 года – это было слишком далеко и уже как-то нереально, будто сюжет из чужого тизера в Тик-Токе прокрутили. А с момента, когда эта самая прихожая начала меняться. Когда мужские ботинки пропали, заместившись новенькими кроссовками для зала в фитнес-клубе.
Она даже помнит диалог, ставший, как сейчас модно говорить, поворотным. Сидят они как-то вечером, ужинают. Вернее, ужинает она. Василий ковыряет листик салата.
– Записалась я, знаешь, на йогу, – говорит Милана. – В соседнем ТЦ. Там, говорят, тренер хороший, для спины полезно.
Василий смотрит на нее поверх экрана телефона, в котором он что-то усиленно листает. Взгляд рассеянный, оценивающий: не как муж смотрит, а как фитнес-эксперт.
– Йога? – произносит он с легкой усмешкой. – Это для тех, кто не может на турнике подтянуться. И растяжку тебе, Милан, в твои-то годы надо осторожно делать. Связки не те.
– Какие «в мои-то»? – настораживается она. – Мне всего сорок семь лет, не девяносто.
– Ну вот-вот, – многозначительно говорит Василий, откладывая телефон. – Почти полтинник. Метаболизм уже не тот, лучше бы на питание внимание обратила. Посмотри, что ты ешь? Углеводы сплошные.
Милана смотрит на свою запеченную куриную грудку с брокколи и чувствует себя почему-то виноватой. Виноватой за грудку, за брокколи и за свои сорок семь лет, которые, оказывается, уже являются медицинским показанием к отказу от йоги.
- А ведь начиналось-то как, – думает она теперь, допивая кофе. – Начиналось с «кушай, дорогая, ты у меня такая худущая» и с пончиков в три часа ночи, потому что оба проголодались, готовясь к сессии.
Она встала, подошла к прихожей и слегка подправила коврик у двери, выровняв строго параллельно плинтусу. Симметрия – великая вещь. Успокаивает.
- Раньше тут был хаос, – подумала она. – Его ботинки, его ключи, шарф, который он всегда забывал, телефон на зарядке. Теперь – вот оно, эстетическое минималистичное счастье: одна пара тапочек. Как в музее современного искусства. «Инсталляция №1: Ожидание, которое никого не ждет».
Она улыбнулась самой себе, и пошла на кухню мыть свою чашку. А про себя уже сочиняла короткое сообщение тому самому галантному мужчине, с которым они в пятницу договорились сходить на выставку японской гравюры. Сообщение должно было быть легким, без намеков и смайликов с подмигиванием. Просто: «Доброе утро. Все на пятницу в силе? Я про гравюры». И, отправляя его, она поймала себя на мысли, что чувствует не тревожное замирание сердца в ожидании ответа, а лишь легкое, приятное любопытство. Как перед началом хорошего, умного фильма.
И тут же получила ответ:
- И гравюры в силе, и послегравюрное обсуждение у меня дома, тоже в силе.
Милана вздохнула, да, был в ее жизни брак, в прошлом.
А начиналось-то все, как водится, не с умных мыслей, а с полного и безоговорочного дурачества, 1994 год. В стране – ситуация неразберихи, инфляция, ваучеры, а в головах у двадцатилетних Миланы и Василия – романтический туман.
Сидели они на паре в институте, где готовили, кажется, инженеров чего-то невероятно полезного, вроде теплосетей. Василий, не отрывая взгляда от её светлой челки, нарисовал в конспекте по сопромату сердечко и написал: «Давай распишемся». Милана, под влиянием лекции о силе трения, написала рядом: «А что родители скажут?» На что Василий, уже чувствуя в себе будущего стратега, вывел: «А мы им – свершившийся факт. Это как сдача объекта: сначала построил, потом уж согласовываешь».
Так и вышло. Расписались в тот же четверг, между парой и семинаром по научному коммунизму, который уже отменили, но лектор старый всё ещё ходил и что-то бубнил про крах идей. Свидетелями были одногруппники, скинувшиеся на торт «Прага» и три бутылки игристого,.
Родители, конечно, ахнули. Мать Миланы, женщина с опытом, сказала, закатив глаза:
- Детский сад. Удержаться надо было, потерпеть, вы же учитесь.
Отец Василия, практичный мужчина, спросил:
- На что жить-то будете, орлы? Общагу на двоих не дадут.
На что молодожены, одурманенные друг другом м, хором ответили:
- Как-нибудь!
И, что характерно, «как-нибудь» получилось.
Это потом, через десятилетия, социологи и психологи в умных журналах назовут этот период «совместным проектом» и «формированием семейной ячейки». А тогда это называлось просто: выжить.
Доучивались, питаясь впроголодь дошираками и картошкой. Снимали угол в комнате у бабушки-армянки, которая учила Милану готовить долму и всё приговаривала:
- Мужчина, он как виноградный лист, голый – невкусный. Его надо в заботу завернуть, да потушить хорошенько.
Работали. Василий пошёл монтажником на стройку – деньги неплохие, но домой приходил серый от цемента. Милана устроилась оператором в только-только появившийся салон сотовой связи «Билайн» с этими жёлтыми вывесками. Ей казалось, что она на острие прогресса, хотя телефоны были размером с кирпич и стоили как чугунный мост.
Потом родилась дочь, затем сын. Жизнь превратилась в сплошной логистический квест.
Диалог эпохи, примерно 2003 год, кухня в «однушке», купленной ими с помощью родителей:
– Вася, тебе завтра к семи на объект? – спрашивает Милана, одной рукой помешивая манную кашу, другой держа сына на бедре.
– К семи, – бубнит Василий, пытаясь собрать сломанную куклу дочери суперклеем, который мгновенно склеил ему пальцы. – А тебе?
– Мне в восемь. Отвези ты Дашу в сад, а я Сашу в ясли закину, мне по пути.
– У меня в семь начало.
– А у меня в восемь. Кто раньше встал, того и тапки… то есть, ребёнка в сад.
Василий смотрит на склеенные пальцы, на кашу, на часы. В его глазах – сложные вычисления, достойные инженера теплосетей.
– Ладно, – вздыхает он. – Я в шесть тридцать выхожу, отвезу. Только ты мне потом рубашку погладь, а то на встрече с заказчиком буду как поц.
– Поглажу, – кивает Милана. – Только суперклей с пальцев сначала отмой, а то прилипнешь к рулю.
Машина у них была очень старенькая, отец Василия отдал.
Это и были те самые «радости и тягости», о которых потом вспоминают с улыбкой, забывая про запах подгоревшей каши и вечную нехватку на три тысячи рублей до зарплаты.
Лет через двадцать пять, когда дети уже работали после университета, а сотовый телефон стал тонким и злым, случилось стратегическое совещание. За круглым кухонным столом, который видел и ссоры, и примирения, и тысячи ужинов в квартире на три комнаты (продав однушку, купили, взяв крошечный кредит).
– Предлагаю ребус, – сказал Василий. – Квартиру эту продаём. Деньги делим на три части. Детям – на старт, чтоб не маялись по съёмным углам, нам – на новую квартиру, поменьше.
– Ипотеку возьмем, пока силы есть, – добавила Милана, уже не оператор, а начальник отдела в той же связи. Как думаете, продолжатели рода?
Дочь посмотрела на мать с отцом:
– Вы в своем уме? Вам под пятьдесят, а вы собрались брать ипотеку на двадцать лет? Это же кабала!
– Не кабала, – философски заметил сын, ковыряя в телефоне. – Это совместный челлендж. Родители, вы вообще рисковые. Респект.
– А вы? – спросил Василий. – Ваши части? Будете снимать или тоже во что-то вложите?
Дочь вздохнула:
– Вложу. В учебу за границей. Тоже, знаете ли, инвестиция.
Сын ухмыльнулся:
– А я – в крипту. Это вам не теплосети, это будущее.
И так порешили. Продали «трешку», где стены помнили все их ссоры и смех, разделили деньги, как добычу после удачного набега, взяли ипотеку на «однушку» в хорошем районе, где окна выходили не на детскую площадку, а на какой-то променад с кустами, подстриженными в виде шаров. Дети, получив свои доли, тоже совершили взрослые поступки. Дочь купила двухкомнатную, в ипотеку, сдала ее и улетела работать за границу. Сын, правда, купил какие-то биткоины, через полгода потерял половину на какой-то сомнительной бирже, но делать нечего – опыт. Остатки вложил в однокомнатную, так же ипотечную, стал платить.
А Милана с Василием стояли в пустой, пахнущей ремонтом новой «однушке» и смотрели в окно на шарообразные кусты.
– Ну что, Милана, – сказал Василий, обнимая её за плечи. – Снова с нуля, только теперь с ипотекой. Как в девяносто четвертом, только кредитная история уже не нулевая.
– Главное – вместе, – ответила она, прислоняясь к нему. – Вместе и с нуля – это у нас семейная традиция.
Они тогда ещё не знали, что традиции, даже самые крепкие, имеют свойство устаревать. И что новая квартира, взятая в долгосрочную осаду банком, может оказаться последним общим рубежом перед капитуляцией одного из гарнизонов. Но это было потом.
А потом случилось то, что в среде психологов и прочих наблюдателей за человеческой комедией принято называть «кризисом среднего возраста». Но Василий, человек дела, не любил расплывчатых терминов. Он, видимо, решил назвать это «апгрейдом железа и софта». И понеслось.
продолжение в 9-00 и в 14-00