Все главы
Весна 1943 года пришла незаметно. В лагере для военнопленных она не пахла ни талым снегом, ни землей — только сыростью, дымом и чужим страхом. Снег еще лежал серыми островами вдоль колючей проволоки, но в воздухе уже чувствовалась вода: она капала с крыш бараков, стекала по гнилым доскам, будто время само пыталось убежать отсюда.
Антошке было двадцать лет, и он давно перестал считать дни. Сначала отмечал царапинами на нарах, потом сбился, потом понял — здесь счет не имеет смысла. День отличался от ночи лишь криками и шагами сапог. Время в лагере не шло, оно застряло, как сломанные часы без пружины.
До войны Антошка мечтал стать часовщиком. В родной деревне его знали как парня, который мог починить любой будильник. Он любил слушать, как внутри тихо щёлкают шестерёнки, как время снова начинает жить. Теперь же он слушал другое — команды на немецком, удары прикладов, кашель умирающих.
Лагерь находился на окраине леса, но лес был запретным, почти мифическим. За проволокой стояли вышки, а на них — люди с винтовками и пустыми лицами. Немцы менялись, но страх оставался тем же.
Обер-ефрейтор Клаус Рихтер был главным здесь. Высокий, сухой, с аккуратно зачесанными волосами, он смотрел на пленных так, будто перед ним не люди, а плохо работающий механизм. Ошибки он не прощал. Его шаги были размеренными, и Антошка часто ловил себя на том, что считает их, как тиканье часов.
Фогель, унтер-офицер, был другим. Он почти не кричал. Просто смотрел. Его взгляд задерживался слишком долго, будто он запоминал каждого. Антошке казалось, что Фогель видит мысли.
В бараке стоял постоянный полумрак. Запахи пота, гнили и болезни смешивались в нечто единое. Люди здесь говорили мало — слова берегли, как хлеб. Старик Семён, пленный еще с сорок первого, иногда шептал молитвы, а потом долго молчал, глядя в стену. Молодой Николай, бывший лейтенант, держался прямо, но глаза у него были пустые.
Антошка старался не смотреть на лица слишком долго. Лица здесь быстро менялись.
В тот вечер он возвращался с работы на складе. Пальцы не чувствовали холода, желудок сводило от голода, но хуже всего было ощущение пустоты внутри. Он лег на нары, закрыл глаза и попытался вспомнить дом — мать у печки, запах хлеба, звук часов на стене. Но воспоминания ускользали.
И тогда он услышал это.
Тихий, сдавленный всхлип — за тонкой перегородкой, отделявшей их барак от соседнего. Антошка напрягся. Женский плач здесь был редкостью и опасностью. Женщин держали отдельно, и если кто-то плакал — значит, случилось что-то страшное.
Он долго молчал, прислушиваясь. Плач повторился, почти беззвучно, будто человек боялся даже собственного дыхания.
— Ты… жива? — прошептал он, сам не понимая, зачем говорит.
Ответа не было. Антошка уже решил, что ему показалось, когда раздался тихий голос:
— Пока да.
Этот голос был хриплым, усталым, но в нем было что-то живое. Не сломанное. Антошка почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.
— Не плач, — сказал он глупо и тут же пожалел. Здесь не было слов утешения.
— Я стараюсь, — ответили за стеной. — Просто… очень темно.
Он хотел сказать еще что-то, но шаги за дверью заставили их замолчать. Сапоги прошли мимо, металлический звук ключей стих.
Антошка лежал, глядя в потолок. Он больше не думал о голоде. Впервые за долгое время он думал о человеке. О голосе. О том, что по ту сторону стены есть кто-то, кто тоже держится.
Весна капала с крыши. Где-то за проволокой начиналась жизнь.
А в Антошке впервые за месяцы появилась мысль, опасная и теплая: может быть, даже здесь еще не всё кончено.
Подписывайся на канал 🍀 если рассказ понравился ставь лайк 👍