Дух мой, свеча светлая, кровь ты моя кипучая,
Красавец мой! Промолви хоть одно словечушко,
Накажи, как мне жить-то.
Эку ты шуточку надо мной сшутил!
Подкосил ты мои ноженьки, как косой…
(Из народных песен)
1.
Автобус, следовавший маршрутом «Кострома – Кужган» на втором часу пути сделал остановку, затем остановки последовали одна за другой. Пожилой пассажирке было плохо, ее то и дело под руки выводили из автобуса. В двери веяло ледяным зимним воздухом, и пассажиры законно требовали побыстрее закрывать двери.
Анна ехала в Кужган впервые. С недавних пор это село стало местом магической силы, местом притяжения людей, свято верящих в эзотерику. Хотя никаких капищ здесь не обнаружено, знаменитости или целители тут не жили, зато энтузиасты валили сюда круглый год.
Шум подняла одна автономная некоммерческая организация, краеведы из которой на протяжении последних месяцев провели там более 30 экскурсий для учителей истории Нейского района и школьников. Краеведы рассказывали об истории села, Воскресенского храма, Кужганской участковой больницы, истории семьи священника Желтухина, а под занавес вносили вишенку на тортике, – как бы невзначай упоминали легенду о Белой женщине, которая была изгнана из села и навещает жителей уже 200 лет. Анна всерьез занималась наукой, перелопатила все дореволюционные источники, – о легенде не было письменных упоминаний.
Анна уже второй час наблюдала плотную стену сосен, выглядевших все суровее и строже, будто автобус въезжал в какие-то дремучие непроходимые леса, хотя даже не преодолели и половину пути. Она представила место прибытия угрюмым таежным селением, загороженным двухметровым частоколом, – диссертация, которую она готовила, была связана с темами мифологии, старинного уклада жизни, деревенского быта. Правда, если бы ее еще неделю назад спросили об этой поездке, – она не то, что не собиралась, она ни за какие коврижки сюда бы не поехала. Постарался ее научный руководитель Мельниченко, который ни с того, ни с сего стал делать Анне недвусмысленные намеки об «интиме», упаковывая свою похоть в необходимость более тщательной подготовки диссертации на его даче, – ну ясный хобот, без создания дружного тандема ей ведь не защититься. Так и сказал: «Без создания дружного тандема».
Анна давно замечала на себе неравнодушный профессорский взгляд, вплоть до испарины на его лбу. Порой в полной задумчивости Мельниченко останавливал этот тяжелый мутный взгляд на ее фигуре, и долго не переводил его на иные объекты. Она давно знала, что нравится профессору, но предположить, что дойдет до приставаний, как-то в голову не приходило.
Анна долго жила с мамой, потом переехала от нее на вторую квартиру, оставшуюся от бабушки. Анне хотелось жить самостоятельно, – матери она соврала, что у нее появился мужчина. Мельниченко же, узнав, что Анна живет теперь одна, без промедлений приступил к осуществлению своего далеко идущего замысла, – Анна не подала виду, но оценила ретивость своего научного руководителя и для себя стала называть его просто М.
М. включил харрасмент на всю катушку, и при каждом удобном случае обнимал, прижимал к себе, трогал за коленку, лез с поцелуями, гладил девушке спину под предлогом, что она сильно сутулится. В общем, при каждом удобном случае пускал по Анне слюну, как бульдог перед тарелкой мяса. Объяснял все отеческой заботой, зная, Анна – безотцовщина. Но как она могла сутулиться, будучи «кэмээс» по дзю-до? Что за бред?
Когда М. увидел тщетность своих попыток, он пошел на штурм. Нашел грубые неточности в тексте аспирантки, пренебрежение к правде писем и записок жителя Костромы драматурга Александра Островского и потребовал все начать заново, когда у нее уже готов был автореферат. Аня знала о том, как «интерпретируют» некоторые тексты писателя, начиная с той же «Грозы». И почему-то никто не возмущается, что рядом с Домом Рогаткина и Ботникова (там драматург жил и творил), что недалеко от каланчи, теперь приютились прокуратура, психдиспансер, пирожковая, аптека и ликеро-водочный магазин.
Анна закрыла глаза.
О катастрофе с защитой диссертации пришлось рассказать всем, подругам, матери, психологу, в конце концов, – рецепт был один: «смириться под ударами судьбы», так это можно назвать. Кто бы сомневался, любой конфликт, скандал и о научной степени кандидата наук можно забыть, – поэтому на все вопросы Анна недоуменно пожимала плечами, но поползли сплетни, что профессор ее «имеет» чуть ли не на кафедре, да еще если что-то пойдет не так, то профессор рискует здоровьем, ведь может схлопотать и прием дзю-до от своей аспирантки.
Весь институт превратился в улей сплетен, насмешек, издёвок, хохм, подковырок и шуточек. Ни одного повода Анна не давала, но отношение к ней в институте резко изменилось. Она сделала шаг, который от нее никто не ожидал, – встретив Новый год в Твери, она все бросила, и аспирантуру, и спорт, взяла билет, собрала чемодан и села в этот автобус. А ведь весной ее ждала защита, а осенью - чемпионат страны по дзю-до.
Водитель автобуса поддал газу, и миновав пару поворотов нажал на тормоз снова. Возмущение пассажиров рейса росло, и дошло до того, что посыпались предложения высадить пассажирку прямо на дороге (чего уж там) в виду ее состояния.
– Да, действительно, ей не место в автобусе», – вдруг сказала Анна, повернувшись к инициаторам высадки.
Девушку разом поддержали. Но она вдруг всех огорошила, что это шутка, и активистам маршрута проще высадиться самим и оставить женщину в покое.
Нет, с этими людьми ей не найти общего языка, – Анна надела наушники и включила музыку, – но что-то ее беспокоило, она решила порыться в ленте новостей по Нейскому району.
«Обнародованы результаты генетической экспертизы.
Останки, найденные ранее вблизи поселка Нежога Нейского района, принадлежат 17-летней Алле Печужниковой 2007 г.р., местонахождение которой было неизвестно с 18 августа 2024 года.
Об этом сообщили в Нейском межрайонном следственном отделе следственного управления СК России.
Напомним, останки были найдены 16 декабря днем в лесном массиве вблизи поселка Нежога Нейского района местным жителем во время охоты. Сразу установить личность не удалось, однако рядом были личные вещи. Родственники Аллы Печужниковой опознали обувь, обнаруженную возле тела.
В ходе проведения судебной генетической экспертизы по обнаруженным костным останкам установлена их принадлежность ранее пропавшей в августе той самой девушки.
В рамках расследования уголовного дела будут установлены точные обстоятельства и причина гибели несовершеннолетней».
Дальше в ленте шли новости о прошедшей встрече Нового Года и уличных ярмарках на Рождество; из свежих: об обрыве электропроводов во время прошедшей метели, сгоревшей библиотеке в каком-то селе и трактористе, утопившем в реке трактор.
«Хотя бы работала в Кужгане гостиница. Хотя бы…», – и Анна уснула.
…Белая женщина в белом саване бежала по лесу. Бежала легко, почти не касаясь ногами снежного покрова. И вот она уже парила над поверхностью снега, не замечая деревьев. Длинные белые волосы развевались во все стороны...
«Странный сон», – Аня прильнула к холодному стеклу, стала разглядывать мелькавшие стволы сосен и чернеющую за ними глубину дремучего бора. Сумрак леса был густым, почти сизым в этот полуденный час. Угадывались силуэты обитателей леса. Медведи гуляли за деревьями, лоси просунули морды между густыми лапами елей, под кустами затаились волки. Там, среди однообразной ряби деревьев, упала ветка, посыпался снег и мелькнул силуэт человека. Логично было бы увидеть лесника, на лыжах, в тулупе… Но Анна будто заметила девушку, в платье, с распущенными волосами.
Девушка показалась вновь, бежала между деревьями легко и стремительно, будто снег был совсем не глубоким и ноги ее не застревали в снегу. Она перемещалась зигзагами, задевая ветки.
– Стойте! Водитель, стойте! – закричала Анна.
В автобусе поднялся шум.
– Водитель, остановитесь!
Выкрики и недовольные вопли людей прервались выдохом, который сделал остановившийся автобус.
–Там девушка!
Аня выскочила в распахнутой одежде, метров 70 пробежала до поворота, но никого не увидела. Забежала обратно. Они снова поехали.
И снова видение девушки в лесной чаще заставило сердце Ани застучать сильнее.
Она разглядела волосы девушки. Длинные, как конская грива, покрытая инеем или покрытая серебристым лунным светом, они струились за её спиной не просто прядями, а живым, легким, трепещущим шлейфом. Можно было представить, что это пленница монастыря, сбежавшая оттуда и попавшая в наше время. Лесной ветер буйствовал вокруг беглянки, подхватывая ее белоснежную прядь волос, развевая её, запутывая в иглах сосен и солнечных лучах, что редкими кинжалами пробивались сквозь чащу. Казалось, это не волосы развевались по ветру, а сам ветер ткал из них шелковую ткань.
На девушке было что-то светлое и простое — будто длинная рубаха, — но оно сливалось с движением. Лица рассмотреть не удалось, лишь ощущение острой, дикой свободы в каждом взмахе руки, в каждом прыжке через валежник.
Видение пропало. Видение осталось за поворотом. Оно полностью совпадало со сном.
И через секунды, в глубине леса поднялось большое облако снега, достающее до макушек елей и из него вылетела та девушка. Она будто от кого-то убегала. Но преследователь себя не обнаружил. Это был даже не бег, а какой-то полет над снежным одеялом, настолько стремительный, что беглянка успела скрыться в чаще леса еще до поворота дороги, когда сосны сомкнулись, как театральный занавес. Беловолосая девушка исчезла, растворилась в сером сумраке, будто её и не было. Осталось лишь ощущение чуда — резкое и тревожное. И медленно тающее за окном эхо её белых волос, ещё колыхавшееся в воображении Ани, теперь становилось, пожалуй, единственным доказательством, что происшествие было наяву.
Аня усиленными движениями протерла глаза. Беловолосая девушка как явь, как сон, как галлюцинация… Но где-то была спрятана причина?
И снова Аня пялилась в окно. Деревья мелькали и конца им не было видно. В мрачной глубине леса кое-где осыпался с веток снег, кое-где поднимались облака снежной пыли. «Наверное, бродит зверье», – решила она.
Кто-то из заднего ряда положил руку ей на плечо. Она вздрогнула от неожиданности. Но не открыла глаз, боясь встретить знакомое лицо. Руку убрали. Кто-то сел рядом? Пора взглянуть. Нет, рядом кресло так и оставалось свободным. М. ее преследует и присел на кресло позади нее? Она развернулась и уставилась в проем между креслами: позади спали двое пожилых пассажиров, мужчина и женщина. Но такое не могло показаться. В убаюкивающем шуме, который издавал двигатель автобуса раздался тихий неразборчивый голос, в котором удалось различить лишь два слова: «Она придёт…»
2.
Анна приехала в Кужган после полудня. Село было завалено снегом, и казалось, уснувшим на всю зиму.
Темнота наступает рано, наверняка, в 16 часов начинаются сумерки. До наступления темноты надо бы успеть устроиться или как минимум определиться с ночлегом. Но в душе Анны, вместо воодушевления от нового места была пустота, густая и оцепеняющая, как этот зимний воздух, пропитанный запахом дровяного дыма.
Протиснувшись со своим чемоданом в переднюю дверь долгоиграющего автобуса, она поскользнулась на обледеневшей кромке дороги, но удержалась на ногах, закутала плотнее шею шарфом, дождалась когда общественный транспорт отчалит, и спросила детяей на снежной горке: «Ребята! Где гостиница?»
Те засмеялись и побежали с санками дальше.
Она огляделась. Село стояло под январскими морозами, аккуратное, снежное, хрустящее под ногами и звучащее крикливыми голосами ребятни. Но почему оно казалось спящим? Почему не веселым, а таким насупленным, угрюмым, будто собиралось кого-то ругать за провинности. Каким оно будет, когда начнет смеркаться и появятся столбики дыма над снежными шапками крыш, когда придет ночь, и ветер завоет в печных трубах, как лесной голодный зверь?
Знакомство с селом пока не задалось. Ватага ребятишек, безуспешно лающая собака за чьим-то двором, пробегающая голодная собака под забором, и еще одна ватага ребятишек.
За исключением вытоптанной вокруг горки снег лежал непроницаемым саваном, будто из дома никто не выходил. Аня потащила чемодан по узкой снежной тропке до деревянного штакетника с конским черепом в шапке снега на калитке, потом потащила вдоль штакетника, затем с возвышенности, на которую вывела дорожка, спустила чемодан на проселочную дорогу, прочищенную ковшом трактора, и прижав сумку к груди, снова оглянулась задрала вверх пуховик, и на попе съехала следом за чемоданом.
–Здравствуйте, а до гостиницы далеко? – обратилась Аня к женщине, спешившей с ведром к колодцу.
Женщина развернулась, оглядела городскую гостью, сняла варежку, приложила ладонь ко рту и показала в какую сторону идти, но тут же раскрыла местный секрет:
– Так она ж закрыта.
– Спасибо! А где мне поселиться? – не растерялась Аня.
– У нас туды не курорт, гостинец нету. Летом наезжали туристы — палатку ставили, а зимой не едут. В Краеведский музей иди. Он на краю улицы. Туды в любу избу стучи́, — позовут Семёна Григорьевича. Он любит мерековать (думать – прим.автора). Поселит к кому-нибудь. Предложит пожить в музее, — отказывайся. Дурное тамо. Смотрительница была, она тамо с катушек съехала, и в лесу окончалась (умерла – прим.автора). С болотины (болотистая местность – прим.автора), да с кладбища туды всё таска́ла. Сгоношили (из старого переделали – прим. автора), — и вот тебе музей. Покойников тревожить нешто (нельзя – прим. автора). Люди зря не баяют (не болтают – прим. автора).
И женщина махнула рукой, подсказывая, что рассказ окончен.
Аня потянула чемодан по указанному направлению, так и не узнав о расстоянии.
Пройдя метров двести, Аня почувствовала взгляд, – он был оттуда, где она только что разговаривала с «местной» – женщина стояла на том же месте.
Чемодан застрял в каше снега и двигаться не хотел. Деревня встречала её неласково: низкое свинцовое небо, редкий дым из труб, стелющийся по земле, и тишина, прерываемая лишь хрустом её собственных шагов.
Дома стояли по обе стороны, неяркие, будто припорошенные пеплом. И в этой обыденности проступало что-то древнее, настороженное. Вот первый покосившийся забор. На столбе, у резных ворот, почерневших от времени, ржавой железной проволокой был примотан еще один череп лошади. Из-под шапки снега пустые глазницы смотрели прямо на Анну, и сквозь них был виден кусок серого неба. Казалось, череп не столько отпугивает нечисть, сколько молчаливо предупреждает путника: дальше — чужая территория, живущая по своим, забытым законам. Но назад дороги не было.
На следующем участке плетень был увенчан странным «садом»: на каждый острый кол был надет перевернутый вверх дном глиняный горшок или кувшин с отбитым горлышком. Они стояли, как безмолвные стражники, глухие и пустые. В их округлых боках застыл зимний свет. Местные веровали, что в эти глиняные ловушки может забиться болезнь или блудный дух, сбившийся с пути. И дух этот не успокоился, томится, тоскует, и беспокоит живых. Будет о чем написать в книге.
Обереги висели на самих дверях. На кованом гвозде под резным наличником качался пучок, похожий на диковинный амулет: высохшие головки чеснока и лука были сплетены с ветками темно-зеленого, почти черного можжевельника. Ниже, на скобе, был пристроен маленький веник из рябиновых прутьев, связанный красной ниткой. Он был похож на ритуальный предмет, предназначенный для выметания из углов человеческой жизни всякой нежити и дурного глаза.
Воздух здесь пах уже не просто дымом, а чем-то горьковатым — полынью и сырой древесиной. Каждый дом приготовился к встрече Зла.
Какого? Откуда? Чем жители так напуганы? Анна сделала передышку, оглянулась. Удирать бы отсюда по добру – по здорову… Но автобус будет только завтра.
Она приехала в глухую деревню, где до сих пор верят, что зло можно поймать в горшок, вымести веником и остановить пустым взглядом конского черепа. И самый главный вопрос, от которого стало ещё холоднее: а что, если эти верования — не просто суеверие, что если жители соблюдают старые ритуалы?
После километрового маршрута, Аня перебралась с чемоданом через снежный гребень, образовавшийся после работы трактора, который ковшом разгребал снег с дороги на обочину. Теперь нужно было преодолеть снежные завалы до крайнего дома с коньком в виде головы коня на крыше. В Костромской области, на стыке славянских, балтских и финно-угорских традиций, сложилась уникальная система охранительной магии, и конёк или как его еще называли, охлупень выполнял роль главного стража дома, – попросту отгонял зло. Только не на всех домах такие коньки были установлены. По пути Анна увидела лишь конек с изваянием головы утки.
Штакетник перед музеем утопал в снегу. От колодца в левую сторону, к соседскому жилому дому уходил свежий след от валенок. А направо к музею, вновь предстояло преодолеть заснеженную территорию. Анна пошла, – на крыльце дома лежал не тронутый слой снега сантиметров двадцать. Вывеска гласила, что это Краеведческий музей села Кужган. На дверях висел тяжелый амбарный замок.
Аня шагнула в сторону и взгромоздила свой чемодан на сугроб под окном с резными наличниками, чтобы не оставлять его на пути. Чемодан съехал обратно к ее ногам.
Ну вот! Вот она впервые улыбнулась, вернулась к двери, обитой по-старинному, – войлоком, чтоб теплее было внутри, а сверху клеёнкой, и гвоздями ромбиком. Дверь сохраняла обрывки бумаги и следы клея от объявлений. Листки могли оказаться в снегу.
Поработав ногами по поверхности снежного покрова, она извлекла одну из бумажек из снега. Объявление, написанное от руки, гласило, что похороны смотрительницы музея, Инги Ивановны Кнуш состоятся такого то числа декабря месяца, а прощание пройдет в музее.
«Ага, значит, здесь стоял ее гроб».
Заглянула за правый угол избы, – там открывался простор на огромное поле, за которым чернел лес.
Ее авантюрная идея прибыть в село без всяких договоренностей начала давать трещину. Но справедливости ради, девушка сама выбрала себе такое испытание, чтобы сбросить тот моральный пресс, под который она попала в институте. Диссертация, диссертация… На самом деле, она уже не писала никакую диссертацию, – научный руководитель Мельниченко сделал все, чтобы отбить малейшую охоту. Теперь ее план кардинально изменился. Собрав материал, она собиралась опубликовать монографию, а потом поступить в московскую аспирантуру.
Семен Григорьевич все-таки нашелся. Не проявляя особого энтузиазма, люди все же помогли. Это был полный, грузный и совершенно неразговорчивый человек. Он с трудом выдавил из себя слово «Здравствуйте», и тут же скорчил недовольную гримасу, словно корил себя за что-то. Потом произнес еще пару неразборчивых слов, да еще за каждым словом нашептывал что-то в сторону. По дороге провожатый похвалил какого-то Яшку:
– Яшка на тракторе хоть дорогу почистил.
Анна стащила с корки чемодан, провожатый проскрипел ключом в замке, и они вошли.
– Вы здесь меня поселите? – спросила Аня.
– Вы из Прокуратуры? – ответил мужчина вопросом на вопрос.
– Нет.
– А как Вас звать-величать?
– Анна, можно Аня.
– А чего к нам пожаловали?
– Диссертацию пишу об Островском. Изучаю жизнь и быт людей.
– У нас тут ничего особенного.
– Музей же есть.
– Есть.
– Река же есть?
– Реки у нас нет.
– А Кусь? Я проезжала ее.
– Вы учительница?
– Нет.
– Притоков тут… Река Пережога, река Хлоповица – это по правому берегу. А по левому – река Добриха, река Яхренка. Это притоки большой реки. И Григорьевич остановил взгляд на коромыслах, занявших весь угол музея.
В закутке стояла кушетка с приготовленной чистой простыней и подушкой с одеялом. Григорьевич принес дрова и затопил печь. Что делать с печкой, когда дрова сгорят, Аня знала и без него.
– «Ничего не трогать! Это не просто изба-музей в костромской глубинке, это «храм духов», – так Кнуш говорила… Очень дорожила этим. И перед смертью сказала, что останется с нами. Мы придем в музей, а она нас встретит».
Аня кивнула для приличия, и заметила, как Григорьевич накрыл полотенцами пару потрескавшихся деревянных фигур Берегинь, размером с большую куклу. У Берегинь на двоих остались торчать три поднятых руки, видимо, одну она потеряла, пока дежурила на крыше. Эти символы плодородия, защиты рода и домашнего очага в этих краях раньше часто устанавливались на крышах, но теперь дело ограничивается коньками. И этим наверняка было не меньше ста лет, они упали в непогоду и стали достоянием музея.
Больше, кроме нагромождений старых вещей, потрепанных книг и журналов она ничего примечательного не заметила. Правда, бросилось в глаза отсутствие на стенах картин, писанных маслом и черно-белых фотографий, что обычно украшают подобные учреждения сполна. Нет, одна блеклая фотография висела, но до нее нужно было добраться, чтобы разглядеть.
– Смотрительница Инга Ивановна здесь каждую пылинку сдувала. Принесет подковку или утюжок, и говорит: «это крупица истории, в ней дух прошлого». Любила музей и умерла в комнате, тихо, сидя в кресле, под фотографией своей матери, – и он кивнул на ту самую блеклую фотку.
Здесь Анна не выдержала и пробралась к фотке обходя стулья, круглый стол, и подобрав поля пуховика, чтобы не задеть веретено с прялкой. На стене за комодом, куда смотрело полуразваленное самодельное деревянное кресло, висела мутная, пожелтевшая фотография неизвестной женщины в широком белом платье, сделанная в ателье, причем явно до революции. Женщина, скорее, доводилась бабкой покойной смотрительницы.
Анна услышала покашливание и учащенное дыхание Григорьевича.
– Еще раз предупреждаю: «Ничего не трогать!» Кто будет торгаться (стучаться в дверь – прим.автора), – не открывать.
И не прощаясь, Григорьевич ушел. Анна задвинула следом за ним деревянную щеколду в железную скобу, чтобы не ворвался какой-нибудь незваный гость, и оказалась в тишине, нарушаемой треском и шипением горевших поленьев, да воем в трубе забегающего с небес шального ветра. В голове еще звучали странные слова Григорьевича о музее, о духах, о преданной музею смотрительнице.
Анна решила позвонить матери, с третьего раза дозвонилась, сообщила об отсутствии интернета, соврала, что устроилась в гостинице, как могла успокоила мать и еще раз соврала, что садится телефон и пора его ставить на зарядку.
Анне показалась странной решимость Григорьевича поселить ее в музее. Кое-что из его слов она незаметно записала на диктофон, и теперь воспользовалась записью.
«Тишина здесь не пустая, а плотная. Тишина вещей. Они много зла повидали, но молчат об этом. Тишина памяти. Тишина страданий. Войдешь в низкую дверь — и войдешь не в музей, нет, в 19-й век, когда была патриархальная община, когда чтили традиции, – из века цифры в век дерева и глины.
Здесь воздух пахнет старым деревом, старой бумагой, сухой полынью и тихой пылью, – это запахи того времени. Инга Ивановна вернула сюда старые вещи, старое время, а значит, старые порядки. Не будет соблюдать, – вымрем.
Это ее дом. Она говорила: поселите девушку и старое время оживет. И она за всем наблюдает, Дух ее сохранился в музее. Тулуп на вешалке – это ее, шкатулка с украшениями – ее, в туесах вязанные шапки и носки – ее. В корзинах старые женские туфли – ее…».
Аня нажала на паузу и поставила телефон на зарядку. Ее потянуло в лес…Лес, затянутый в снежно-ледяной плащ, должен был дать ответ на некоторые вопросы.
Морозный воздух был не колючим, а плотным и бархатным, словно вдыхала она не воздух, а сам тихий свет, лившийся с белесого неба. Аня шагнула с утоптанной тропы, ведущей к жилью сельчан, в сугроб. Сухой, мелкий снег под ногой вздохнул с тихим, скрипучим звуком — «кшш-кшш». Нога вошла почти по колено. Аня вошла в березняк. Остановилась, прислушиваясь к тишине. Но тишины не было. Было огромное, наполненное странными звуками пространство. Где-то высоко, с легким стоном, терлись друг о друга вершины двух сосен. Где-то в глубине чащи сорвалась с ветки шапка снега и упала с мягким, бесшумным пыхом. Аня поняла, что она видит лес, а лес видит ее.
Взгляд скользнул по стволам. На серой коре осины, точно кружевные перчатки, лежали лишайники, похожие на бледную кожу самого дерева. Она подошла ближе, глубина снега была здесь меньше, а корка крепче, видимо ветры погуляли. Аня прикоснулась к лишайнику, и подушечки пальцев ощутили не холод, а сухую, живую шероховатость. А вот на сосне — бусины застывшей смолы, янтарные и прозрачные, будто слезы, которые дерево плакало по теплу лета.
В этот момент ей хотелось побыть Снегурочкой. Ветер обжигал щеки, но от этого только хотелось лицо подставлять ветру все больше и больше. Она смотрела, как солнце, низкое и расплывчатое, как фонарь в тумане, пробивалось сквозь облака и рассыпалось по снегу мириадами алмазных искр. Каждая снежинка, каждая кристаллическая грань наста ловила фотон света и отражала его. Лес сверкал. Это была не слепящая яркость, а сокровенное, холодное сияние, которое видишь, только если смотришь очень внимательно.
И тогда Аня увидела следы. Не беличьи и не заячьи, а маленькие, аккуратные, как будто кто-то прошелся на цыпочках, оставляя пунктирную строчку от ели к покрытому снегом пню. Аня присела на корточки и стала звать того неизвестного зверька, но он не показывался. Следы вели под корягу, да разве туда доберешься.
Здесь была чья-то жизнь, спрятанная под толщей белого одеяла. В этой мысли не было грусти. Была тайна, которую лес приоткрыл ей, городской гостье, зашедшей в его царство и научившейся слушать его немые рассказы.
Она медленно выпрямилась, душа очистилась, – все , что осталось в городе совсем не имело значения. С души слетела последняя городская шелуха — тревога о несделанном, о несказанном. Здесь, под взглядами темных елей и светлых берез, все это было неважно. Важно было только дыхание, превращающееся в облачко, хруст снега под валенком и это немое, всеобъемлющее сияние.
Она пошла по следам зверей, и открылась опушка леса. Тут ветер, невидимый в чаще, был ощутим. И она разглядела странные снежные изваяния. Снег покрывал камни, размером больше человеческого роста. Медленно перебиралась из сугроба в сугроб вокруг снежно-каменных форм, она застревала в них ногами и взглядом. Что они означали?
Вокруг тишина такая, что её невозможно выдерживать. Она будто сжимает кольцом, звенит в голове, вытягивает тело в струну, до боли в руках и ногах. Вдруг - неясный гулкий ветер где-то внизу, но это лишь мгновение. И снова острый запах холода, неодолимое ощущение одиночества рядом с этими вечными неподвижными валунами и застывшими как каменные статуи ёлками, и снег, снег, снег… в воздухе, на земле, на камнях, на деревьях…везде...
Появилась лиса. Она будто отделилась от дерева, в драной шубке со следами снега. Аня и лиса уставились друг на друга, пока лиса не убежала. Медленно, чуть дыша, Аня пошла к большому каменно-снежному сугробу, и тогда за деревом показалась та же лиса.
Аня повернулась и пошла обратно, по своим следам. Нечто подобное она видела в одной турпоездке на Южный Урал, в Национальный парк Таганай. Там также ветры облепили снегами старые камни. А здесь в лесу откуда такие ветры? Здесь же лес вокруг. Она попала на какое-то магическое место.
Случайно или нет, она вышла на поляну камней, которые могли скатиться с гор, но гор то не было. Может там не камни, а идолы. И тогда поляна становится капищем.
Когда она выбралась на протоптанную дорожку, подумала о Снегурочке, а больше о том, почему именно Снегурочка пришла ей сейчас в голову. И стала соединять все в одну цепочку. Вот первое звено: она – гостья здесь и Снегурочка была гостьей. А вот второе – они жертвы навязывания чужих правил, ведь их судьбами пытались и пытаются управлять, а они пошли против воли манипуляторов. И третье – они хотят что-то доказать, но это бесполезно, участь их предрешена, ведь они жертвы собственного выбора. Поэтому Снегурочка так близка, так понятна Анне.
Значит, Снегурочка стала искупительной жертвой. Её гибель (таяние от солнечных лучей) — это ритуал, умилостивляющий бога. Только после её смерти Ярило возвращает берендеям тепло и любовь. Снегурочка нужна для жертвы. Она умирает, чтобы спасти целый народ от "холодных" чувств. Это классическая архетипическая жертва. От этих мыслей Аню бросило в жар. В селе издавна проводились жертвы, вот и капище откопали. Выходит, она сейчас пришла сюда по какому-то зову, пришла на место жертвоприношений.
И в ее рассуждении нет ошибки. Ее поселили в музее, а музей – это «храм духов», как проговорился Григорьевич. И если музей как-то связан с капищем, то поселили ее не просто так. Она из музея сама пришла на капище. Музей как портал по доставке жертвы на капище. Скажем, жертве можно навесить ярлык ведьмы, принести в жертву, и таким способом избавиться от зла.
От этой мысли ей стало не хорошо, и она перекрестилась.
На лавке лежал предмет с округлыми формами, может из прозрачного пластика, похожий на кусок льда, – при ближайшем рассмотрении предмет оказался куском соли, что лижут коровы. На полках у печи, в полумраке, выстроились старинные кувшины и горшки из глины. С неровной поверхностью, не гладкие, с чернотой от копоти на днище, – не для красоты лепили их: в этих округлых боках с шершавым налетом копоти когда-то варили кашу и щи. Кажется, поднеси к уху — и услышишь тихое бульканье дымящегося варева.
У стены, под тусклым светом из маленького окошка, замерли прялки. Каждая со своим характером: одна из клена — крепкая и сдержанная, другая из осины — легкая, почти невесомая, третья из березы — с теплым, медовым отливом, а четвертая из липы — мягкая, будто для того, чтобы ее поглаживали, да пели песни. На их лопасках, если присмотреться, видны следы резца и потертости от пальцев, долгими зимними вечерами тянувших бесконечную льняную нить.
На полу, прислоненные к стене — иконы. Но ликов на них не разглядеть. Время и копоть свечей стерли краски, оставив лишь таинственную черноту да смутные отсветы окладов. Святые лики сокрыты под толстым слоем воска, будто их заливали воском.
Под круглым столом и вокруг него туеса из бересты и корзины с обувью. Много глиняных игрушек, похожих на свистульки с мелким вдавленным рисунком. Свистульки на столе, на полках и лавках, – будто кружок гончарного дела щедро одаривает музей своими изделиями.
Но коромысла в углу…, Анна вдруг разглядела среди них обломки могильных крестов. Вот отчего Григорьевич замер, когда смотрел в этот угол.
Под ногами стелются тканые половики — полосатики из грубой шерсти. Их узоры, простые и вечные, как хлеб, ведут от порога к красному углу, смягчая шаг и связывая воедино пространство избы. На детской лавке притулились деревянные игрушки: коньки на колесиках, нераскрашенные птицы-свистульки, куклы в льняных платьицах. Они ждут, когда маленькие теплые руки снова протянутся к ним.
А над всем этим, у печи висит на гвозде ухват с квадратной шляпкой, — разомкнутое металлическое кольцо на длинной, отполированной ладонями деревянной ручке. Он похож на застывший вопросительный знак. Или на готовую скобу, которая только и ждет, чтобы взять в свои объятия тяжелый горшок, поставить его в жаркое нутро печи и вернуть этому дому его главный звук, вкус и смысл — запах ужина, который когда-то был синонимом жизни и уюта. Но сейчас он лишь витает здесь как призрак, источающий запахи старого дерева и тихого забвения.
Анне жутко захотелось есть. Казалось, желудок уже прилип к позвоночнику. Как же она забыла спросить, где можно поесть? Но ведь тугодум «Григорич» ничего не предложил.
За окнами сгустилась темнота. Анна еще подкинула дровишек и собралась выйти во двор по нужде, когда в дверь постучали…
–Кто там?
Ответил женский голос.
Повозившись с деревянной щеколдой, Аня впустила женщину с какой-то поклажей в руке. Та молча вошла, пытливым взглядом изучая комнатку, будто что-то искала. Как бы между делом осведомилась, не оставлял ли Семен Григорьевич ключ от замка. Оказалось, не оставлял. Тогда женщина назвалась Марфой, скинула тулуп и похвалила вышитые полотенца на стене.
Женщина была из соседнего дома, принесла замотанную в женский платок еду: картошку в мундирах, кусок сала, вареных яиц, соленых огурцов, домашний хлеб, пирожки, кусок пирога и кулек с шоколадными конфетами.
– Почитай (почти – прим.автора), праздник у тебя.
Для заваривания чая в закутке нашлись и чайник, и заварка. Не хватало воды. Оставалось самое простое: сходить в туалет и за водой. Но Марфа сказала: «Не приспело». Потом, проигнорировав вопросы Ани, еще раз оглядела убранство музейной комнаты и через плечо бросила фразу: «Пойду прибираться», а потом вдруг шепотом попросила положить два пирожка и конфетки на кресло перед фотографией, и добавила: «Это покойнице. Она, бедняжка, здесь век свой коротала».
– А это ее мать?
– Какая мать? Это правнучка Анфисы, которую сгубили в лесу.
– Я ничего про это не слышала…
– А! Тебе и не надё (не надо – прим. автора) слыхать. У нас нонче опять покойник в деревне.
– Кто-то умер? А это об Анфисе говорят: «Белая женщина»?
Марфа оставила вопрос без ответа. Вместо этого, на прощание заметила, что лисий след видела перед домом. Она приходила с какими-то подношениями, дело свое сделала и быстро ретировалась.
Предрассудков в деревне было через край, а главное, «Григорич» попался на вранье, – на фото была явно не мать смотрительницы. Зачем он так сказал?
Ночь поглотила деревню и старую избу-музей плотной, почти осязаемой чернотой. Аня подумала, что даже не составила плана своей работы. Как здесь жить, работать, питаться? А главное, как ей это взбрело в голову?
Одно ее успокаивало, – поселилась в самом музее. Это же так здорово. Здесь можно поднять столько материала, на книгу хватит. У местных предрассудки по поводу экспонатов. Так работают все музеи. Чему удивляться?
–Ничего, прорвемся! – это был ее любимый слоган.
В избе стало жарко, Анна явно переусердствовала с дровами, летевшими в топку. Воздух нагрелся, стал спертым, пахнущим старыми вещами и пылью веков. Щеки Ани горели от жары, она уже была в одной футболке и пижамных штанах и все равно было жарко.
Первая волна беспокойства накатила у двери. Деревянная щеколда, которую легким движением Анна задвинула за Марфой, теперь будто надулась и вросла в железную скобу. Во всяком случае, она не поддавалась ни с первого, ни со второго раза. Сердце забилось чаще — мочевой пузырь переполнен, а тут эта дурацкая дверь. После нескольких подходов щеколда поддалась.
Дверь распахнулась от порыва ветра, и Аня замерла на пороге перед этой морозной ночью с мириадами звезд, перед раскинувшимся полем, уходящим в конце в темноту. Первое, что она мгновенно ощутила, был не холод, а удар. Тихий, сокрушительный удар в грудь, выбивающий воздух из легких одним махом. Воздух перестал быть невидимым — он превратился в густую, ледяную субстанцию, которая обволокла её, как саван.
Мурашки, вздыбившиеся на руках в тонкой хлопковой футболке, были не привычным «колко-щекотным» чувством, а миллионом ледяных игл, впившихся одновременно. Дыхание оборвалось где-то в горле — следующий вдох был резким и обжигающе-болезненным. Холод ударил в зубы, зашелся в ноздрях, сжал лёгкие ледяным тисками. Она попыталась кашлянуть, но издала лишь хриплый, беззвучный выдох, и перед глазами повисло облачко пара, мгновенно исчезнувшее в ледяной пустоте подъезда.
Волосы на затылке, ещё теплые от печи, словно остыли и затвердели за секунду. Футболка, только что мягкая и удобная, стала бесполезным, ледяным листом, прилипшим к спине и животу. Холод проник под неё мгновенно, не встречая преград, обняв тело леденящим кольцом. Кожа на руках побелела, стала мраморной и будто онемевшей.
Она не могла понять, почему застыла на месте. Время спрессовалось в одну бесконечную секунду шока. Её тело, весь его метаболизм, среагировало на нежданное происшествие. Сердце заколотилось с бешеной силой, пытаясь протолкнуть кровь к остывающей поверхности, но мороз был быстрее. По телу пробежала судорога — не от страха, а от чудовищного перепада в сорок, а может, пятьдесят градусов. Это была паника не разума, а каждой клетки, кричавшей об опасности.
Тут поле задвигалось, зашевелилось, – тысячи, сотни тысяч белых зайцев стали разбегаться с поля.
Когда разум наконец пересилил шок, она прямо в носках сделала шаг вперед и захлопнула дверь.
Стояла посреди прихожей, дрожала крупной, неконтролируемой дрожью, и чувствовала, будто кожу ободрали, а вместо воздуха в легких — колючая ледяная крошка. Она обхватила себя руками, но они были холодными, как щупальца чужеродного существа. Лишь печь исправила положение. Можно было прижаться к печи и согреться. Чувствительность онемевшим участкам кожи возвращалась мучительным, покалывающим жжением. Но она никак не могла согреться, только отрывалась от печи, снова морозило, – – призрак того леденящего удара, того мгновенного поцелуя абсолютного холода, преследовал её весь вечер, заставляя вздрагивать и крепче кутаться в плед, наброшенный на один из стульев. Но это было потом.
Она оделась и побежала в деревянный туалет, что чернел в дальнем углу двора. Но так и не смогла в него зайти (было страшно), и сделала свои дела прямо на снегу.
Еще оставался маршрут в колодец за водой...
Ведро на колодезной цепи опускалось долго, ноги скользили по ледяной горке, образовавшейся у колодца. Анна никогда не набирала воду в колодце, она отпустила железную ручку, к которой липла ладонь, и ведро с бешеной скоростью ударилось о поверхность воды. Докрутила скользкий инструмент управления колодцем, пока не показалось полное ведро с водой, с которой шел пар. Правой рукой она держалась за ручку, а левой вытянула добычу. Протащив ведро подальше от колодца, Анна перелила воду в свое ведро, и оценила себя на пятерку.
Наконец, напьется горячего чаю. Наконец, придет в себя после долгой зимней дороги. Чего не занялась этим раньше?
После глотка воды наступила такая ломота в зубах. Ого-го. Студеная вода, – это можно было предвидеть. Но вкусная вода. И в этот миг, за окнами кто-то пробежал. Потом еще мелькнула тень. Дети?
Аня выглянула. На краю двора, в просвете между двумя столбами, стояла Белая женщина. Без лица, с темными глазницами и растрепанными, длинными, мокрыми, светящимися в полумгле волосами. Она не двигалась, не приближалась — просто пребывала там, нарушая собой самую ткань реальности, как пятно на фотографии. У Анны это не был страх внезапной угрозы. Просто усталость. Много думала, представляла какие-то образы прошлого, и вот…
А как не признать то, что прошлое не ушло, что оно здесь, в этой земле, в этих стенах, в этой воде — и теперь смотрит на нее.
Анна терла глаза. Мир сузился до навязчивого видения белой фигуры и стука собственного сердца в ушах. Потом, будто по незримой команде, видение начало таять. Не исчезло резко, а просто растворилось в темноте, став частью ночи или частью снега или игрой теней.
Словно отпущенная пружина, Анна бросилась к избе. Она не помнила, как оказалась опять во дворе. Бежала, падала, ползла к дверям, которые минуту назад пугали своей неподатливостью, теперь были единственным спасением. Она влетела в сени, захлопнула дверь, щеколда с грохотом упала на место — и этот звук прозвучал как самый сладостный в мире. Прислонившись спиной к грубой древесине, она дышала прерывисто, глотая все тот же спертый воздух музея, который теперь казался таким безопасным. В руке она все еще сжимала жестяной ковш, но под ногами лежали тающие куски снега — единственное вещественное доказательство того, что этот ночной путь действительно был. Но внутри уже поселилась ледяная уверенность: Белая женщина не была сном. Она появлялась не случайно.
А все-таки, как Анна забылась и оказалась снова на улице? Ну да, снова захотелось в туалет.