Камилла всегда считала, что к пятидесяти восьми годам женщина приобретает не только морщинки вокруг глаз и мудрость, но и право на избирательность.
Она, преподаватель сольфеджио с тридцатилетним стажем, ценила в людях такт, а в жизни — тишину. В её уютной двухкомнатной квартире пахло ванилью и спокойствием.
Всё изменилось, когда подруга, женщина деятельная и шумная, буквально заставила Камиллу зарегистрироваться на сайте.
— Кама, ну нельзя же так, — вещала подруга, размахивая бокалом. — Ты себя в монахини записала? Тебе нужен мужчина. Для тонуса, для прогулок, для души!
Для души Камилле вполне хватало Шопена, но спорить она не стала. И вскоре в её жизни появился Эдуард. Или, как он сам представился в переписке, «Эдик, мужчина с непростой судьбой».
Эдику было шестьдесят два. На фото он выглядел импозантно: седина, уверенный взгляд, на фоне — какой-то санаторный парк. В анкете значилось: «Ценю домашний уют и вкусную еду. Подавлен тяжелым разводом, ищу тихую гавань».
«Подавленный» Эдуард при первой же встрече произвел впечатление человека основательного.
Несколько раз они встречались в кафе и гуляли в парке. Платил Эдуард, надо отдать ему должное.
И вот спустя пару недель он предложил перейти к формату «домашних посиделок».
— Я человек старой закалки, — бархатным баритоном вещал он по телефону. — Не люблю я эту ресторанную пыль в глаза. Я хочу настоящей встречи. Я приду к тебе, не с пустыми руками, конечно. Устроим ужин, пообщаемся в тепле.
Камилла, добрая душа, согласилась. В конце концов, домашний ужин — это даже как-то доверительнее.
В назначенный час в дверь позвонили. На пороге стоял Эдик. В руке он держал внушительный пакет из супермаркета.
— Принимай добытчика! — бодро провозгласил он, проходя в коридор и по-хозяйски оглядываясь.
— Я не привык ходить в гости с пустыми руками. Мужчина должен обеспечивать стол.
Ужин прошел странно. Эдуард ел с аппетитом, много говорил о своей бывшей жене (которая, по его словам, была «мегерой, не ценившей его тонкую душевную организацию») и о том, как тяжело жить одному в пустой квартире.
Камилла сочувственно кивала и пыталась вставить слово о музыке. Но Эдика музыка не интересовала.
Его интересовало другое.
Как только с курицей было покончено, Эдуард, сыто отдуваясь, встал из-за стола и направился в гостиную.
— Ух, хорошо посидели, — сказал он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Камиллочка, а где у тебя пульт?
И, не дожидаясь ответа, он рухнул на любимый диван Камиллы. Тот самый, бежевый, на котором она любила читать с ногами, укрывшись пледом. Эдик занял его весь. Вытянул ноги, положил руки на живот и включил новости.
— Эдуард? — удивилась Камилла. — Может быть, чаю? Или... поговорим?
— Позже, душа моя, позже, — махнул он рукой, не отрываясь от экрана. — Сейчас новости пройдут, надо же знать, что в мире творится. Да и переварить надо.
Насмотревшись телевизор, Эдуард позвал Камиллу в спальню. Где они пробыли не так долго.
А затем, ровно в 10 вечера, заторопился, поблагодарил хозяюшку за приют и ушел.
«Странный какой-то», — подумала Камилла. Но списала всё на волнение и тот самый «трудный развод». Мужчина, наверное, отвык от женского тепла.
Но ситуация повторилась. И во второй раз, и в третий. Сценарий был отработан до мелочей.
Звонок: «Камиллочка, я еду. Купил селедочку и картошечки, накрывай на стол»
Приход. Выгрузка еды (всегда обильной, жирной). Быстрое поглощение пищи под монологи о несправедливости жизни. Диван, затем спальня.
А потом, ровно в 22:00, вставал и уходил.
Никаких попыток остаться на ночь.
Мало того, даже прогулки прекратились.
Камилла чувствовала себя владелицей бесплатного VIP-зала ожидания с функцией «свободные уши».
На четвертый раз терпение у Камиллы лопнуло. Это был вечер пятницы.
— Эдуард, — остановила его Камилла в дверях гостиной, когда он уже нацелился на заветное лежбище. — Нам нужно поговорить.
— О чем, радость моя? — удивился Эдик, — Что-то случилось?
— Я не понимаю формата наших отношений. Ты приходишь, ешь, лежишь на моем диване. Потом у нас «эт самое» и ты уходишь.
Мы не выходим на прогулки или в рестораны. Ты не собираешься оставаться на ночь.
Это не роман. И даже не дружба. Ты используешь мой дом как гостиницу.
Эдуард посмотрел на неё взглядом, полным искреннего недоумения и обиды. Он отложил пульт. Лицо его приняло выражение мученика, которого незаслуженно обвинили в краже церковного вина.
— Камилла, — начал он, и в голосе его зазвенели трагические нотки. — Ты меня удивляешь. Я думал, ты женщина чуткая. Интеллигентная. А ты...
— Что я? — перебила Камилла. — Я просто хочу понять. Как это называется? К себе ты меня тоже не зовешь.
Эдик вздохнул. Тяжело так, как вздыхает Атлант, уставший держать небо.
— Понимаешь, Камилла, у меня был очень трудный развод. Жена... она выпила из меня все соки. Дома у меня стены давят. Одиночество звенит. А я мужчина, мне нужен уют. Мне нужно женское присутствие. Но! — он поднял палец вверх. — Я пока не готов к серьезным обязательствам.
— И поэтому ты лежишь на моем диване? — уточнила Камилла.
— Именно! — просиял Эдик, радуясь, что до неё наконец «дошло». — Смотри, как всё честно. Я приношу еду. Я кормлю нас двоих! Ты не тратишь ни копейки на продукты.
Я покупаю хорошее, дорогое. Это мой вклад. А твой вклад — это предоставление территории. Уюта. Дивана, в конце концов.
Он наклонился вперед, доверительно заглядывая ей в глаза.
— Понимаешь, милая, рестораны — это дорого и бездушно. Дома у меня — тоскливо. А у тебя — хорошо. Я пришел, поел вкусненького, полежал в тепле, почувствовал, что рядом женщина ходит, в спальне тебя ублажил.
А потом — домой, спать. И никаких тебе скандалов, никаких «вынеси мусор», никаких обязательств. Идеальная схема. Ты сыта, я доволен.
Камилла смотрела на него и не верила ушам.
— То есть, — медленно произнесла Камилла, — ты платишь мне едой за аренду дивана и иллюзию семьи на три часа?
— Ну зачем так грубо? — поморщился Эдик. — «Платишь»... Я ухаживаю! По-своему. По-современному. Я закрываю твою потребность в мужчине в доме, а ты закрываешь мою потребность в домашнем очаге.
Без лишней нервотрепки. В нашем возрасте, Камиллочка, страсти уже ни к чему. Главное — комфорт.
Внутри Камиллы что-то щелкнуло. Громко, как крышка рояля.
— Комфорт, говоришь? — она встала. — Эдуард, забирай свои продукты и проваливай.
— Камилла, ты шутишь? Мы же еще даже чай не попили. Я эклеры купил.
— Я не шучу, — голос Камиллы стал стальным, таким тоном она обычно отчитывала нерадивых учеников, не выучивших гаммы. — Мой дом — не санаторий для пострадавших от брака.
И не пункт приема пищи. Мне не нужен «мужчина в доме», который работает мебелью. Мне нужен человек, с которым интересно. А с тобой интересно только моему дивану, и то, боюсь, он уже промялся под тяжестью твоей «психологической травмы».
Эдик кряхтя поднялся. Его лицо налилось красным.
— Вот и делай людям добро! — возмутился он, запихивая колбасу и эклеры обратно в пакет. — Я к ней со всей душой, с продуктами. А она меня гонит. Тебе, небось, бриллианты нужны? А простого человеческого тепла ты не ценишь.
— Тепло, Эдик, — сказала Камилла, открывая входную дверь, — это когда дрова в камин подкидывают двое. А ты просто греешься у чужого огня. До свидания.
Дверь захлопнулась.
Эдик еще что-то бурчал на лестничной площадке про «старых дев» и «испорченное поколение», но Камилла уже не слушала.
Эту историю она рассказала мне, жалуясь, что Эдуард не один в своем роде. Ее подруги делились похожими историями. И у всех мужчин оправдание:
«Я же пришел. Радуйся».
Что скажете? Может, Камилла погорячилась и такие «домашние» отношения имеют место быть?
Спасибо за лайки и не забывайте подписаться, чтобы не потерять канал