— А ты, Ирка, не жадничай. У тебя трешка на "Соколе", одна живешь, как барыня. А девочке путевку в жизнь дать надо. Куда ей в нашей дыре? В продавщицы?
Тётка Нина говорила громко, перекрывая звон вилок и гул голосов. Юбилей двоюродной сестры Светланы был в самом разгаре: душный банкетный зал, запах салатов с майонезом и сладкого игристого. Нина, раскрасневшаяся, в люрексовой кофте, нависала над Ириной, словно грозовая туча. Рядом сидела виновница разговора — та самая восемнадцатилетняя Кира. Она демонстративно скучала, тыкая длинным ногтем в экран телефона, и даже не смотрела на потенциальную хозяйку своей будущей жизни.
Ирина, аккуратно промокнув губы салфеткой, почувствовала, как внутри сжимается пружина. Ей было пятьдесят четыре. Она только год как начала жить для себя: муж умер пять лет назад, дочь Ольга вышла замуж и съехала, ипотеку наконец закрыли. Она любила свою тишину, свои вечера с книгой и идеально чистую кухню.
— Нина, — спокойно начала Ирина, стараясь не повышать голос. — Я не планирую никого селить. Я привыкла жить одна.
— Привыкла она! — фыркнула Нина, обращаясь уже ко всему столу. — Слышали? Родная кровь на пороге, а она — "привыкла". Мы же не бесплатно просим! Картошки привезем, солений. Кира помогать будет. Полы помоет, в магазин сбегает. Она у меня смирная.
Кира в этот момент громко хмыкнула, не отрываясь от телефона, что никак не вязалось с образом "смирной помощницы".
— Дело не в картошке, — вступила в разговор Ольга, дочь Ирины. Она сидела рядом, прямая и строгая, в отличие от матери, готовая к бою. — Мама имеет право на покой. А общежитие студентам предоставляют.
— Общага! — взвизгнула Нина. — Там же разврат! Там наркоманы! Я свою кровиночку в клоповник не отдам. У Ирки комната пустует.
В этот момент случилось то, что заставило Ирину окончательно утвердиться в своем решении. Рядом с Ниной сидела тетя Вера — тихая, сухонькая женщина, дальняя родственница, которую в семье привыкли не замечать. Вера всю жизнь прожила в деревне, ухаживая за лежачей матерью, и собственной семьи не нажила. Она робко протянула Кире конверт.
— Кирочка, вот... тут немного, на учебники, — прошелестела Вера, виновато улыбаясь.
Нина выхватила конверт, заглянула внутрь и скривилась, не стесняясь никого:
— Пять тысяч? Вер, ты смеешься? Сейчас в Москве чашка кофе столько стоит. Лучше бы вообще не позорилась со своими копейками. У самой пальто молью трачено, а туда же — дарить лезет.
Вера побледнела, её губы задрожали. Она быстро, суетливо убрала руки со стола, словно обожглась, и опустила глаза. По щеке, по морщинистой сетке, скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же смахнула, боясь привлечь внимание. Но Ирина увидела. Увидела этот привычный жест человека, которого всю жизнь били словом, зная, что сдачи не будет.
Ирину захлестнуло холодной яростью.
— Нина, — голос Ирины прозвучал неожиданно жестко, перекрывая шум. — Кира у меня жить не будет. Это окончательно. И обсуждать тут нечего.
Повисла тишина. Нина набрала воздуха в грудь, её лицо пошло красными пятнами.
— Вот как? Зазналась, москвичка? Забыла, как мы тебе в девяностые тушенку и сало слали?
— Не забыла, — отрезала Ирина. — И долг вернула, когда твоему мужу на операцию давала. Ты забыла?
Скандал замяли другие родственники, но осадок остался тяжелый, липкий.
Лето наступило внезапно, принеся с собой жару и тополиный пух. Ирина надеялась, что родственники поняли отказ. Она наслаждалась субботним утром, варила кофе, когда домофон взорвался резкой трелью.
На экране видеодомофона стояла Нина. Рядом — муж Валера с огромными клетчатыми сумками и Кира, жующая жвачку.
— Открывай, свои! — прохрипел динамик.
Ирина замерла. Сердце гулко ударило в ребра. Она не поверила своим глазам. Приехать без звонка? После категорического отказа?
— Мы не договаривались, Нина, — сказала она в трубку, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ты чё, дурить вздумала? Мы с поезда, жара тридцать градусов! Девчонке поступать на днях. Открывай, не позорь перед соседями!
— Я не открою. Я предупреждала вас на юбилее.
— Ира! — голос Нины сорвался на визг. — Ты совсем очумела? Куда мы с вещами? Мы родня! Ты обязана!
В этот момент трубку у Ирины перехватил зять Максим. Он приехал с Ольгой полчаса назад, чтобы помочь матери повесить новые карнизы. Максим был мужчиной крупным, спокойным и юридически подкованным.
— Добрый день, Нина Петровна, — сказал он ровным, лишенным эмоций баритоном. — Это Максим. Послушайте внимательно. Квартира — частная собственность. Никто не обязан вас пускать. Если вы сейчас начнете ломать дверь или кричать, я вызову наряд полиции. Статья 20.1 КоАП РФ — мелкое хулиганство. А если будете угрожать — это уже сложнее.
— Да пошли вы! — заорал Валера, муж Нины. — Родню на ментов меняете! Прокляну!
— Здесь камеры, — спокойно продолжил Максим. — Запись идет. У вас пять минут, чтобы отойти от подъезда. Адреса гостиниц я вам сейчас скину смской.
Ирина смотрела на экран. Нина пнула дверь ногой, плюнула на камеру, но Валера, увидев, что соседи начали выглядывать из окон, потянул жену за рукав. Они ушли, волоча баулы, посылая проклятия, которые эхом разносились по двору.
Ирина пила корвалол, руки тряслись.
— Как же так можно... Свои же люди... — шептала она.
— Мам, запомни, — Ольга обняла её за плечи. — Токсичные люди не понимают слова "нет". Они понимают только закрытую дверь. Ты всё сделала правильно. Знаешь, есть такое понятие в психологии — "интернализация агрессии". Это когда ты чувствуешь вину за чужое хамство. Не смей. Это их выбор — припереться без приглашения.
Киру в итоге "пристроила" та самая тетя Вера. Нина надавила на жалость, напомнила про одиночество, и добрая, безотказная Вера пустила племянницу в свою крохотную однокомнатную квартиру в Химках.
Ирина узнала о финале этой истории в октябре. Ольга позвонила ей вечером, голос у дочери был взволнованный.
— Мам, ты сидишь? Там у тети Веры беда.
Оказалось, что "смирная" Кира в институт не поступила — не хватило баллов, да и желания не было. Домой возвращаться отказалась, соврала родителям, что учится на платном (деньги Нина высылала исправно). Всё это время она жила у Веры, превратив жизнь пожилой женщины в ад: приходила под утро, водила кавалеров, хамила. Вера терпела, боялась пожаловаться сестре.
Развязка наступила два дня назад. Кира исчезла, прихватив с собой "гробовые" деньги Веры, которые та хранила в банке из-под чая, и пару золотых колец — всё наследство от матери. Уехала с каким-то парнем на юг.
Веру хватил микроинсульт, когда она обнаружила пропажу. Сейчас она была в больнице, а Нина с Валерой бегали по полиции, писали заявления, кричали, что Вера "не уследила" за ребенком, и пытались заставить больную женщину забрать заявление о краже, чтобы не портить Кире биографию.
— Представляешь, — рассказывала Ольга, — Нина звонила мне. Орала, что это мы виноваты. Мол, если бы Кира жила у тебя, под присмотром, в центре, она бы не связалась с дурной компанией.
Ирина положила трубку и подошла к окну. За стеклом падал первый мокрый снег, огни Москвы расплывались в желтые пятна. В квартире было тепло, тихо и безопасно. На кухне свистел чайник.
Она представила, что этот кошмар — полиция, пропажа денег, чужие пьяные компании, обвинения — мог происходить здесь, в этих стенах. Что её жизнь, которую она так бережно собирала по кусочкам, была бы растоптана грязными сапогами чужой наглости.
Ирине стало жаль Веру — до слез, до боли в сердце. Она решила, что завтра же поедет к ней в больницу, поможет деньгами и наймет сиделку. Но жалости к Нине или Кире не было.
Было только огромное, глубокое чувство облегчения. Она отстояла свою крепость. Она не взяла чужой крест, который ей пытались повесить на шею, прикрываясь святым словом "родня".
Ирина налила себе горячего чаю с мятой, вдохнула аромат и впервые за полгода по-настоящему расслабила плечи. Иногда сказать "нет" — это самый главный поступок в жизни.