Не родись красивой 68
Доктор подошёл к столу, наклонился, посмотрел на младенца. Красное личико, тихое уверенное дыхание.
— Хороший мальчик, — сказал он уже другим тоном. — Хотя немного недоношенный.
Маринка сжала край простыни, словно боялась, что эти слова могут что-то изменить.
— Ладно, — продолжил доктор. — Полежите пока здесь. Потом переправим вас в отдельную палату.
Он сделал паузу.
— Очень надеюсь, что у вас нет мысли сбежать.
Он посмотрел на неё внимательно, прямо.
— С ребёнком вы всё равно далеко не уйдёте. А вот навредить — навредите. И себе, и нам.
Этот взгляд был строгим, но не злым. В нём не было угрозы — только усталое предупреждение человека, который слишком много видел и слишком мало мог изменить.
— Я… я никуда не уйду, — торопливо сказала Марина. — У меня здесь никого нет. Только девчонки в общежитии… а туда мне нельзя.
Голос предал её — дрогнул. На глаза снова навернулись слёзы.
— Ну-ну, — доктор поднял руку, будто останавливая. — Нет-нет. Вы теперь мамочка. А мамочкам плакать не с руки.
Он говорил это не ласково и не сурово — просто констатируя.
— Так что давайте договоримся: держите себя в руках.
Он кивнул, развернулся и вышел.
Дверь закрылась тихо, почти осторожно.
Маринка осталась одна — с тишиной, с младенцем и с новой, ещё не до конца осознанной ответственностью за ребенка, которую она ощутила.
Через какое-то время снова пришла Александра Андреевна.
— Вставай, милая, — сказала негромко. — Пойдём.
Маринка подняла глаза. В голосе санитарки не было тревоги, но и обычной мягкости тоже не было — лишь сосредоточенность.
— Будешь теперь в отдельной палате. Под замком, правда… — Александра Андреевна чуть помолчала, словно взвешивая слова. — Но там чисто. И кровать настоящая. И мальчик с тобой рядом будет.
Маринка молча кивнула. Она осторожно поднялась, прижала к себе Петю и пошла следом.
Комнатка оказалась совсем крошечной. Вся она, казалось, была сделана под одну-единственную вещь — кровать. Настоящую, с матрасом- не доски и не лежак. Александра Андреевна придвинула рядом два стула, накрыла их старым, но чистым одеялом и уложила туда младенца.
— Вот так, — сказала она, поправляя край пелёнки. — Смотри за ним.
Повернулась к Маринке:
— Скоро ужин будет, я принесу. А ты пока ложись, отдыхай. И сына не забывай кормить.
Маринка села на кровать. Матрас мягко прогнулся под ней — это ощущение показалось почти невероятным.
Александра Андреевна задержалась на пороге, оглянулась, словно хотела сказать что-то ещё, но не сказала. Вышла.
Через секунду Маринка услышала глухой металлический стук. Она сразу поняла: с той стороны повесили замок.
Маринка осталась одна — в маленькой комнате, в тишине, под замком. Но рядом тихо сопел Петя. И в эту минуту замок уже не казался ей страшным.
Александра Андреевна стала заходить часто.
То принесёт тряпок — чистых, аккуратно сложенных:
— Вот, на пелёнки сгодятся.
То сунет кусок мыла, то поставит ведро с горячей водой.
— Ты давай, милая, сама стирай да за мальчиком своим гляди, — говорила она деловито.
Маринка кивала, принимала всё с благодарностью, как нечто драгоценное. Она старалась не быть в тягость, не просить лишнего. Но однажды всё же решилась:
— Мне бы… помыться, — сказала она, смутившись. — Меня ведь целый месяц взаперти держали…
Александра Андреевна посмотрела на неё внимательно, окинула взглядом — худую, измождённую.
— Да уж, вижу, — сказала она коротко. — Ночью отведу. В прачечную. Она у нас тут, в крыле.
Маринка смотрела на неё с такой благодарностью, что слов было не нужно.
И женщина сдержала слово.
Ночью, когда коридоры опустели, Александра Андреевна тихо отперла дверь и провела Маринку. В прачечной было тепло, пар поднимался от воды. Маринка мылась торопливо, жадно, будто боялась, что горячая вода сейчас исчезнет. Она терла кожу мочалкой, и казалось, что вместе с грязью сходит усталость, страх, прошлый месяц.
— Есть тебе лучше надо, — приговаривала Александра Андреевна. — У тебя одни кости да кожа. А тебе мальчонку кормить.
Она вздохнула.
— Ну да ладно… Может, поживёшь тут, хоть немножко отъешься.
Маринка молча кивала.
В душе она каждую минуту молила Бога только об одном — чтобы её здесь оставили подольше. Чтобы не гнали. Чтобы дали пожить хоть немного в тепле. Чтобы у неё и у сына была хоть крошечная передышка перед неизвестностью.
На следующий день Ирина Петровна спокойно сказала, словно речь шла о чём-то давно решённом и не подлежащем обсуждению:
— Мальчика твоего, когда тебя заберут, определят в приют.
Слова не сразу попали в сознание. Сначала Марина не поняла их смысла — они как будто прошли мимо, не зацепившись. А потом догнали. Обрушились. И с этого мгновения она потеряла всякий покой.
Она плакала с утра до ночи. Не навзрыд — тихо, беззвучно, так, что слёзы просто текли, не спрашивая разрешения. Она рассматривала сына, словно старалась запомнить каждую черточку: хмурый лобик, сжатые кулачки, крошечные ноготочки. Гладила его, целовала ручки и ножки, прижимала к себе, будто хотела вобрать его в себя целиком, спрятать от всего мира.
— Как назовёшь ребёнка? — спросила Ирина Петровна, глядя на это молчаливое отчаяние.
— Петром, — ответила Марина почти сразу. — В честь отца.
Имя прозвучало твёрдо, как обещание.
— А муж-то есть? — спросила Ирина Петровна после паузы. — Где он?
— Нет мужа, — сказала Марина и опустила глаза.
Ирина Петровна вздохнула.
—В твоём положении, сказала она ровно, без жестокости, но и без утешения, слёзы лучше не лить. Ребёнку в приюте будет лучше. Твоя дальнейшая судьба неизвестна. А там его хотя бы накормят, оденут.
Маринка ничего не ответила.
Она смотрела на Петра и знала: никакие слова, никакая разумность не смогут убедить её в этом. Мысль о том, что её сына отнимут, не сейчас, но скоро,, была невыносимой. Она жила теперь с этой мыслью, как с ножом под сердцем, и каждый детский вдох, каждая минута с ним казались ей одновременно счастьем и прощанием.
Через два дня у Маринки поднялась температура.
Сначала её знобило, потом жар накрыл сразу,будто покрывалом. Тело горело будто от огня. Руки дрожали, голова была тяжёлая, чужая. Марина с трудом могла приложить ребёнка к груди, пальцы не слушались, силы уходили с каждым движением.
Сергей Николаевич зашёл, постоял у двери, посмотрел на неё внимательно, долго. Потом печально покачал головой.
— Да, голубушка… дело плохо, — сказал он негромко.
Дальнейшее Марина помнила обрывками.
Сквозь какую-то глухую, плотную стену до неё доносился плач Петеньки. Этот звук резал, тянул, заставлял рваться вверх, но тело не слушалось. Она пыталась подняться — и проваливалась в темноту, вязкую, бездонную, где не было ни боли, ни мыслей.
Иногда сознание возвращалось.
Тогда рядом была Александра Андреевна. Она кормила Марину с ложки — терпеливо, аккуратно, как ребёнка. Давала какие-то горькие порошки, поила водой. Поддерживала, помогала держать Петю, когда Марина, едва открывая глаза, кормила его.
— Давай, милая, — шептала она. — Потихоньку. Глоточек… ещё…
Поддерживала, помогала держать Петю, когда Марина, едва открывая глаза, кормила его.
Сколько это длилось, Марина не знала. Потом Александра Андреевна сказала — четверо суток. Делали уколы. Тело болело всё сразу, но самое главное — молоко не пропало. Это было спасением. Поэтому ребёнка не забрали, оставили рядом.
Когда Марина окончательно пришла в себя, мир вернулся — тихий, добрый, настоящий.
Александра Андреевна присела на кровать, заговорила шёпотом, оглядываясь на дверь:
— Пока ты тут была… в больницу приходили. Люди в форме. К Сергею Николаевичу. Про тебя спрашивали. И про ребёночка.
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Даже заглядывали сюда, — продолжала Александра Андреевна. — Посмотрели… и ушли. Я слышала, говорили, что пока поезда нет. Потому и там, у вас, народу было мало. А сейчас везут народ отовсюду. Как только состав придёт — всех будут грузить. И про тебя тоже спрашивали.
Маринка закрыла глаза.
«Куда ж я такая?» — подумала она. Слабая, едва стоящая на ногах.
- Сергей Николаевич тоже говорил, что трогать тебя пока нельзя — иначе пропадёт. Совсем. – продолжала Александра Андреевна.
— А Петя? — спросила Марина вслух, с усилием.
Александра Андреевна вздохнула.
— А что Петя… Ты ж сама знаешь. Пока он с тобой. Просто… — она замялась. — В приюте младенца кормить нечем. Говорят, молоко не каждый день бывает. Потому и держат его здесь.
Она наклонилась ближе.
— Так что благодари Бога, что и сама тут, и ребёночек рядом. А дальше… — она перекрестилась. — А дальше уж как Бог даст.
Маринка прижала к себе Петра.
И в эту минуту поняла: всё, что у неё есть, — это он. И она будет держаться, сколько хватит сил.
Марина потихоньку начала выздоравливать.
Силы возвращались к ней не сразу, неохотно, будто проверяя, стоит ли снова входить в это измученное тело. Но молодость брала своё. Организм, переживший страх, холод и болезнь, всё же поднимался, цеплялся за жизнь, не сдавался.
Она уже могла сама кормить Петю, держать его на руках, вставать с кровати без помощи.
Александра Андреевна часто была рядом. Подкармливала. Приносила не только положенный завтрак, обед и ужин, жидкий суп да кашу, но и что-нибудь сверху: кусок хлеба, лепёшку, а иной раз и пирог.
— Ешь, милая, — говорила она. — Тебе сейчас каждая крошка в пользу.
Маринка ела и благодарила — не словами, а взглядом, движением, тем, как старалась быть аккуратной, незаметной, чтобы не навлечь беду ни на себя, ни на эту добрую женщину.
Потихоньку она стала сушить хлеб. Делала это осторожно, прятала кусочки под пелёнками. Это была не жадность — это был опыт. Куски могли стать спасением.
Александра Андреевна однажды заметила эти сухарики. Она подняла пелёнку, увидела подсохшие ломтики — и ничего не сказала. Ни слова, ни взгляда. Просто аккуратно прикрыла обратно.
Она всё понимала.
Понимала, что впереди у Маринки — дорога. Тяжёлая, долгая, неизвестная. И сколько бы она ни старалась подкормить девчонку, поддержать, согреть, этого всё равно будет мало.
У Маринки по-прежнему были тёмные круги под глазами. Лицо оставалось бледным, осунувшимся.