Не родись красивой 69
Старая санитарка знала ещё одну причину, по которой молодая женщина так трудно шла на поправку.
Маринка жила в постоянной, изматывающей тревоге. Она переживала и плакала о том, что сына ей придётся оставить. Эти слёзы не были бурными — они шли тихо, день за днём подтачивая силы.
— Как же он будет, маленький… — шептала Маринка, прижимая Петеньку к себе. — Кто его кормить будет и чем?..
Александра Андреевна садилась рядом, тяжело вздыхала.
— Молочка коровьего ему дадут, — говорила она. — В приюте уж как-никак, а накормят. Не переживай. Хоть сытый будет.
Она замолкала, потом добавляла уже тише:
— А с тобой-то как? Куда ты с ним? На улице зима, холодище…
Эти слова были жесткими, правдивыми.
Стоило в комнату зайти Сергею Николаевичу или Ирине Петровне, как Маринка начинала умолять — всегда об одном и том же.
— Оставьте мне сына… Пожалуйста… Я справлюсь…
Она знала, что они ничего не решают, но всё равно говорила, словно надеялась, что слово, повторённое много раз, может изменить судьбу.
— Ты сама сначала поправляйся, — отвечали они. — Тебя могут забрать в любой момент. Куда ты такая? Слабая ещё…
И всё же судьба щадила Марину.
Дни шли, а её не трогали. Потом прошла неделя. За ней — ещё одна. И Марина с удивлением почувствовала: ей становится легче. Силы возвращаются. Тело слушалось. Голова прояснялась.
Она уже ходила по комнате. Сама стирала пелёнки, аккуратно развешивая их на спинке стульев и кровати. Купала Петеньку — осторожно, радуясь каждой минуте, проведенной с сыном..
Жизнь, искалеченная, надломленная, всё же теплилась в ней.
И Марина держалась за неё изо всех сил — ради себя и ради сына.
Александра Андреевна пришла к Марине с самого утра. Вошла тихо, сразу прикрыла за собой дверь. Лицо у неё было взволнованное, глаза — тревожные.
— Марина… — зашептала она, наклоняясь ближе. — Новость тебе скажу.
Маринка насторожилась, прижала к себе Петеньку.
— Детский приют сгорел, — продолжала Александра Андреевна, понизив голос. — Ночью. Подожгли. Говорят, бандиты. Враги в городе ещё есть. То магазин ограбят, то склад… а теперь вот и приют сожгли.
Она перевела дух.
— Так что будет с твоим ребёнком — никто не знает. Девать-то его, по сути, некуда.
Слова эти были страшные, но для Марины они прозвучали иначе. Она ухватилась за них, как за последнюю соломинку, как за знак, посланный свыше. В груди что-то дрогнуло, ожило.
«Может, и правда… — подумала она. — Может, не отберут. Может, оставят». И это давало надежду.
С момента, как она оказалась в больнице, прошёл почти месяц. Маринка окрепла. Силы вернулись. А главное — Петя подрос.
Несмотря на её болезнь, он набрал вес. Щёчки у него стали пухлые, розовые, он часто кряхтел, дёргал ручками, требовал внимания.
— Ишь ты, какой бутуз получился, — говорила Ирина Петровна, наблюдая за ним с профессиональным интересом и невольной улыбкой.
Александра Андреевна стала приносить Маринке детские вещички — то рубашонку, то чепчик, то крошечные носочки. Историю Марины в больнице знал уже каждый. Но доступ к ней имели немногие: сама Александра Андреевна, Ирина Петровна да Сергей Николаевич.
Зато Александра Андреевна умела рассказывать.
Рассказывать так, что у слушавших сжималось сердце, появлялась и жалость, и тихая радость, и желание помочь хоть чем-нибудь. И люди помогали — кто чем мог, не афишируя, без слов.
Так у Петеньки и набралось целое приданое. И Марина, перебирая эти вещички, впервые за долгое время ловила себя на осторожной, почти запретной мысли:
а вдруг судьба всё-таки даст им шанс остаться вместе.
Наступил день, которого Марина боялась и ждала с дрожью.
Утром Александра Андреевна пришла к ней раньше обычного, взволнованная, но старающаяся держаться спокойно.
— Собирайся, милая, — сказала она тихо. — И мальчика собирай.
Маринка сразу поняла: время пришло. Сердце ухнуло куда-то вниз. Александра Андреевна, наклоняясь ближе, зашептала — быстро, сбивчиво, боясь, что их могут услышать:
— Я тут краем уха слышала разговор… военного с главным врачом. Говорили про тебя. Сказали — мальчика пока оставят при матери.
Слова эти не сразу дошли до Маринки. А когда дошли — она прижала Петю к себе так крепко, будто кто-то уже тянул его из рук.
— Пока… — повторила она шёпотом.
— Пока, — кивнула Александра Андреевна. — Но это уже немало.
Она стала ловко собирать вещи, связывая их в один узел. Движения её были быстрые, привычные, будто она не в первый раз провожала так людей.
— Я тебе сухарей положила, — сказала она, понизив голос. — Из дома принесла. Немного, но сколько есть, в дороге пригодятся.
Потом, уже строже:
— Береги Петю. И себя береги. Одевайся теплее. После такой болезни простывать тебе никак нельзя.
Маринка слушала, кивала, соглашалась.
Когда под конвоем вышла на улицу, морозный воздух будто ударил в лицо, в легкие. Голова закружилась. Яркое зимнее солнце, искристый снег ослепляли после больничной полутьмы. Она остановилась на мгновение, глубоко вдохнула.
Город был другим.
Зимним, светлым, почти красивым. Дома стояли, припорошённые снегом, улицы казались шире, небо — выше. Люди шли по своим делам, кутаясь в шарфы, спеша, не замечая женщину с младенцем на руках.
Маринка шла той же дорогой, что и месяц назад. Но теперь она была не одна. Петя тихо сопел в одеяле. Узел тянул плечо, но это была привычная, почти родная тяжесть.
Марина знала: совсем скоро ей придётся уехать отсюда.
Впереди ждала неизвестность, потому было страшно.
А пока она снова стояла перед теми же серыми дверями, за которыми когда-то начался её путь в неволе. Только теперь она пришла к ним другой — матерью.
И с этим знанием в груди был не только страх, но и тихая, упрямая решимость держаться до конца.
Засов в коридоре громко щёлкнул.
Дверь отворилась, и Маринка шагнула вперёд.
После ослепительно-белого снега глаза не сразу смогли привыкнуть к полумраку. К тому же, в помещении стоял гул. Глухой, плотный, человеческий. Такой, что стало ясно: людей здесь много.
И в самом деле — они занимали всё пространство до самой двери. Люди лежали, сидели, полусидели, занимали все место. Маринка замерла, не понимая, куда идти. Она никак не ожидала увидеть здесь такое количество народа.
Она стояла с младенцем на руках, растерянная, оглушённая, будто снова попала в чужой, непонятный мир. Сделать шаг было некуда.
Она поставила узел на пол и осторожно опустилась на него.
До этого тихий Петенька вдруг заплакал.
Сначала жалобно, потом всё громче, настойчивее. Марина прижала его к себе, зашептала, покачала — бесполезно. Ребёнок капризничал, и звонкий детский плач понёсся по помещению, отражаясь от стен, множась, будто жалуясь на судьбу.
Люди рядом зашикали.
— Успокой ребёнка!
— Сделай уже чего нибудь.
Марина знала: сына нужно распеленать, переодеть, накормить. Всё было ясно и просто — и невозможно. У самой двери тянуло холодом, свет был тусклый. Она прижимала сына к груди, но плач не стихал.
И вдруг рядом раздался голос:
— Марина! Маринка!
Она не сразу поверила.
Кто-то оказался рядом, крепко обнял её, прижал.
— Ты живая! — почти вскрикнула Кира Ивановна. — Господи, живая!
Она говорила быстро, захлёбываясь словами:
— Мы тебя каждый день вспоминали! И не знали, радоваться или печалиться. Я уж молилась, только бы ты не сгинула… А ты не сгинула! И ребёночек при тебе! Кто? Кого родила-то?
Маринка смотрела на неё — и вдруг почувствовала, как под ногами снова появляется почва. Как будто кто-то вернул ей опору, уверенность. Она даже улыбнулась — впервые за долгое время.
— Сын у меня, Кира Ивановна… Петенька, - говорила Оля.
— Хорошо-то как, девочка! — засияла та. — Ну вот и славно. Сам до нас докричался. По плачу я и поняла, что ты пришла. Пойдём к подтопку. Мы как там сидели, так и сидим.
Она оглянулась вокруг, понизила голос:
— Видишь, сколько народу нагнали? Говорят, скоро состав будет. В Сибирь поедем… Что с нами будет, Марина? — вдруг тревожно спросила она, глядя в глаза молодой женщине.
И тут же сама себя оборвала:
— Ну ничего. Не пропадём. Не пропадём. А молоко у тебя есть?
— Есть, — кивнула Марина.
— Вот и славно. Вот и славно… Давай, пробирайся. Дай-ка мне узел.
Она подхватила вещи легко, пошла первой.
Они двинулись к противоположной стене — туда, где была печка. Где тепло. Где места были на вес золота.
***
Ольга не верила своим глазам.
Детский плач прорезал гул помещения, как нож — острый, пронзительный, невозможный здесь по самой своей природе. Привлёк внимание. Люди оборачивались, кто резко, кто украдкой. Женщины крестились — быстро, почти машинально, будто боялись, что кто-нибудь заметит этот жест. Оказаться здесь с младенцем на руках… В холоде, в тесноте, в ожидании неизвестного — не приведи Господи никому.
И мать, должно быть, совсем молодая.
Ольга сидела под самой стеной, далеко от входа. Там было темнее, тяжелее дышалось, но зато можно было спрятаться от взглядов. Свет керосиновой лампы до неё доходил слабо, и лица вокруг теряли чёткость, становились одинаковыми — серыми, уставшими, чужими. Но фигура женщины с ребёнком выделялась сразу. Не потому, что была в центре внимания, — в ней было что-то узнаваемое, болезненно близкое.
Продолжение.