Деньги манили. Можно было отдать все долги, купить и колбасы, и конфет, и новую тёплую кофту, и даже керосинку, о которой она давно мечтала. Но внутри, в самой глубине души, поднималось тихое, но неумолимое чувство стыда. Нет, не её это. Не по трудам её. «Не укради» – заповедь, вбитая в сознание с детства.
Начало:
https://dzen.ru/a/aWumPvmaXzfG4879
Утром следующего дня, она снова отправилась к лавке к самому её открытию. На душе было тревожно и неспокойно. «Нет денег – горе, нашлись деньги – опять горе, – думала она, глядя на серое, низкое небо. – Совесть, она как зуб ноющий. Не даёт покоя».
Анфиса уже наводила порядок, расставляя на полки новые поступления.
– Здравствуй, Марта Васильевна. Раненько.
– Здравствуй, Анфиса… – Старушка помолчала, собираясь с духом. – Ты, если что… Если кто потерявший придёт спрашивать… Ты его ко мне направь. Не забыла?
Анфиса обернулась, упёрла руки в бока.
– Нет, не забыла. А что нашла-то? Говори прямо, не морочь голову.
– Кошелёк нашла, – тихо призналась Марта Васильевна.
– С деньгами? – глаза Анфисы заблестели.
– С деньгами.
– И много там?
– Не твоё дело, Анфиса. Если человек объявится – пусть приходит.
– А ты принеси кошелёк сюда, в лавку! – оживилась продавщица. – Я положу под прилавок, спросит кто – я так сразу и отдам. Чего тебе с ним дома-то маяться?
Марта Васильевна покачала головой. Нет, этому хитрющему взгляду она не доверится.
– Не отдам я его тебе. Припрятала я кошелёк у себя дома надёжно. Ты только направь, коли что.
– Что ж, не доверяешь, – обиженно фыркнула Анфиса. – Как знаешь. Тогда и не проси ни о чём.
Марта Васильевна развернулась и ушла, а в спину ей летели неразборчивые, сердитые слова.
Прошло несколько дней. Кошелёк лежал в сундуке, а на душе у Марты Васильевны становилось всё тяжелее. Сельская молва, как паутина, тонка и незрима, но крепка. Уже к вечеру того дня, когда она говорила с Анфисой, в селе знали, что Осипиха нашла бумажник с деньгами. И суммы называли самые фантастические: и сто, и двести рублей.
На четвёртый день, когда уже смеркалось и за окном завывал сырой, пронизывающий ветер, в дверь громко постучали. Сердце у Марты Васильевны ёкнуло: «Объявился тот человек!»
На пороге стоял, пошатываясь, Федя Михеев, местный пастух, а в свободное от работы время – завсегдатай сельского клуба, где торговали самогоном. От него разило перегаром.
– Здрасьте, тётя Марта! – гаркнул он неестественно бодро.
– Здравствуй, Федя. Чего пришёл? На бутылку не дам, сама в долгах как в шелках.
– Да мне твоих копеек не надо! – отмахнулся он. – Ты верни моё! Говорят, ты мой кошелёк нашла, с деньгами. Вот я и пришёл.
Марта Васильевна прикрыла нос краем платка.
– Отойди, не дыши. Пьяный ты, Федя.
– Выпил чуток, ничего… Так что, отдашь?
– Твой, говоришь? – прищурилась старушка. – А какого цвета твой кошелёк-то был?
– Чёрный! – уверенно заявил Федя.
– А сколько денег в нём было?
Мужик задумался, шевеля губами.
– Сто рублей там было!
– Ох, Федя, да ты таких денег отродясь в руках не держал!
– Пошутил я, тётя Марта. Трояк там был… бумажный трояк. И ещё мелочи… рупь пятьдесят, наверное.
– Врёшь всё, Федя! – рассердилась Марта Васильевна. – У тебя отродясь кошелька не было, деньги у тебя в кармане дыру протёрли. Топай отсюда, проспись!
И она захлопнула дверь перед его носом.
После этого случая она поняла, что прятать находку дальше бессмысленно. Нужно действовать. И тут она вспомнила про фотографию. Достала кошелёк, вынула карточку. На обороте, карандашом, ровным красивым почерком была надпись: «Моему дорогому Владимиру Степановичу от Любы. 12.06.1967».
«Владимир Степанович… – проговорила Марта Васильевна вслух. – Нет у нас таких в Родниках. И в округе не припоминаю. Приезжий, значит».
На следующий день она отправилась в сельсовет. В коридоре сидел секретарь, молодой парень Витя, что-то печатал на старой машинке.
– Вить, не слыхал про Владимира Степановича? Фамилия не указана.
– Нет, тётя Марта, не слыхал. А кто это?
Не добившись толку, она постучала в дверь к председателю, Семёну Игнатьевичу Трофимову, крепкому, седому мужчине лет шестидесяти, который правил колхозом уже больше двадцати лет.
– Семён Игнатьич, прости за беспокойство. Не слыхал ли ты про такого – Владимир Степанович?
Председатель отложил очки и взглянул на неё.
– А что случилось, Марта Васильевна?
Она протянула фотографию. Семён Игнатьевич взял её, присмотрелся, и лицо его озарилось пониманием.
– А, Володя! Владимир Степанович Мельников! Ну как же, знаю! Молодой учёный-агроном из областного института! Он к нам в прошлом месяце приезжал, на семинаре выступал. Умнейшая голова! Столько нам рассказал про новые методы обработки полей, про удобрения… Мы его, можно сказать, на руках носили. Уехал он давно, дня через три после семинара.
– Найти мне его нужно, Семён Игнатьич, – твёрдо сказала Марта Васильевна.
– Зачем тебе агроном? – улыбнулся председатель.
– Да я, может, кошелёк его нашла, – не выдержала старушка. – Вся деревня уже болтает.
Семён Игнатьевич кивнул, лицо его стало серьёзным.
– Слышал я разговоры. И что же, правда нашла?
– Правда. И в нём деньги, и вот эта фотография. Он, выходит, обронил.
– И вернуть хочешь?
– А как же иначе? – искренне удивилась Марта Васильевна. – Не моё это.
Председатель снова посмотрел на фотографию, потом на старушку.
– Хорошо, Марта Васильевна. Я попробую разыскать его через областное управление. Как найду – скажу тебе.
– Да нет уж, Семён Игнатьич, – решительно встала она. – Я сейчас же принесу тебе этот кошелёк. Пусть уж он у тебя лежит, а то у меня сердце не на месте. Уж вторую неделю маюсь.
Не слушая его возражений, она быстро заковыляла домой и через полчаса вернулась, запыхавшаяся, с чёрным кожаным кошельком в руках.
– Вот, принимай. Всё как было: шестьдесят три рубля. Я ничего не брала, только деньги посчитала. Пересчитай!
– Не буду я считать, – отвёл он её руку. – Верю тебе, Марта Васильевна. Человек ты заслуженный, почётный колхозник. Спасибо за честность.
Она вышла из сельсовета с неожиданно лёгким сердцем. Как будто огромный камень, который она тащила все эти дни, вдруг свалился с плеч. С неба, разорвав облака, выглянуло бледное мартовское солнце и осветило грязные проталины, сосульки на крышах, смолистые ветви сосен на окраине села. В воздухе пахло весной – настоящей, близкой.
Агронома Владимира Степановича Мельникова удалось разыскать не сразу. Он оказался в длительной командировке по районам. Приехал в Родники только через три недели, в начале апреля, когда снег уже почти полностью сошёл, обнажив чёрную, жадную до тепла землю, и на пригорках зазеленела первая, робкая травка.
Он пришёл к Марте Васильевне вечером. Высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти, в очках, с интеллигентным, умным лицом. Он представился вежливо, с некоторой официальностью.
– Здравствуйте, Марта Васильевна. Владимир Степанович Мельников. Огромное вам спасибо. Вы меня выручили в самом прямом смысле.
Она растерялась, засуетилась, приглашая в дом.
– Проходите, проходите… Извините за беспорядок. Чаю не предложить ли?
– Благодарю, но я очень спешу, – он осторожно вытер ноги о половичок. – Я только за кошельком приехал, как раз проездом тут недалеко был. Зашёл, чтобы лично вас поблагодарить, этот кошелёк для меня очень ценен.
Он вытащил из кармана тот самый чёрный кошелёк и, открыв его, достал две купюры – десять и пять рублей.
– Пожалуйста, примите. В знак моей искренней признательности. Не каждый бы на вашем месте поступил так.
Марта Васильевна замахала руками, будто отгоняя назойливую муху.
– Что вы, что вы! Ни за что не возьму! Не надо мне! У меня своё есть.
– Пожалуйста, – настаивал он, и в его глазах промелькнула какая-то глубокая, затаённая печаль. – Я вижу, как вы живёте, а я хорошо зарабатываю – не обеднею.
– Нет, нет, – твёрдо сказала она. – Я не ради награды вернула вашу вещь. Так, по совести.
Он смотрел на неё, и вдруг его официальная манера растаяла. Он вздохнул.
– Вы знаете, этот кошелёк… Его мне подарила жена, Люба – та молодая женщина с фотографии. Её уже три года нет со мной. Любушка моя погибла в автокатастрофе. Это был её последний подарок мне… Спасибо вам ещё раз, Марта Васильевна. За то, что вернули не только деньги, но и очень дорогую сердцу вещь, память о моей Любушке.
- Я не возьму денег, - тихо сказала старушка.
Он резко кивнул, словно боясь расплакаться, и быстро вышел.
Марта Васильевна долго стояла посреди горницы, держась за спинку стула. «Молодая… Красивая… Погибла… Господи, царствие ей небесное». На глаза навернулись слёзы, она смахнула их сухим, шершавым пальцем.
Вечером того же дня к ней пришла Анфиса. Лицо у продавщицы было недовольное, но в руках она держала авоську, набитую всякими продуктами.
– На, тётя Марта, принимай.
– Что это, Анфис? Кому?
– Тебе. Тот агроном в лавке отоварился за свой счёт и велел тебе доставить. Еле донесла, тяжелющая – тут продуктов рублей на 15!
В авоське было всё, о чём только могла мечтать экономная старушка: и палка хорошей копчёной колбасы, и банка сгущёнки, и печенье «Юбилейное», и упаковка чая, и даже шоколадные конфеты «Белочка». И под всем этим – две лампочки на 60 ватт в картонных коробочках.
На следующий месяц, получив пенсию, Марта Васильевна пошла в сельсовет, чтобы окончательно рассчитаться за уголь. Семён Игнатьевич встретил её улыбкой.
– Марта Васильевна! А я тебя ждал. За долги можешь не беспокоиться. Твой уголь уже оплачен. И не только за этот год, но и авансом на следующий.
Она не поверила своим ушам.
– Как это? Я ничего не платила.
– Владимир Степанович Мельников всё оплатил. Он звонил, спрашивал про тебя, узнал про долги и перевёл по почте деньги. Сказал: «Она человеку сделала добро, я просто вернул ей её же добро, в другой форме».
Марта Васильевна молчала. Комок подкатил к горлу. Она кивнула, не в силах вымолвить слова, и вышла.
Была уже настоящая весна. Небо — чистое, бездонное, синее. Воздух звенел от птичьих голосов. На проталинах желтели скромные цветы мать-и-мачехи. Она шла по оттаявшей земле, и лёгкий, тёплый ветерок обдувал её лицо. «И ничего я ему особенного не сделала, — думала она. — Просто совесть свою послушала. А он… Добрый человек. Спасибо ему».
И впервые за долгие месяцы она почувствовала не тягость предстоящих забот, а тихую, светлую радость. Радость от того, что в мире, несмотря на всю его суровость и несправедливость, остались ещё честность, благодарность и доброта, которые пробиваются, как та первая трава сквозь мёрзлую землю, давая надежду на то, что жизнь продолжается.