– И как жить на такую пенсию? – сокрушалась пожилая женщина, пересчитав всё до копейки.
Пенсию в селе Родники выдавали по четвергам. Марта Васильевна Осипова, высокая, сухощавая женщина с лицом, испещрённым морщинами, как осенний лист прожилками, получила в кассе почтового отделения, размещавшегося в комнатушке сельсовета, тридцать семь рублей. Она ещё раз внимательно посмотрела на купюры – три десятки и одну пятёрку, разложила на ладони четыре монетки по 50 копеек, две монеты по 20 и один «пятачок». Потом сложила своё «богатство» в потёртый бархатный кошелёк цвета выгоревшей сирени и спрятала поглубже в карман старенького драпового пальто, подаренного когда-то городской дочкой.
«Тридцать семь рублей сорок пять копеек», – беззвучно шевельнула она губами.
В том году весна никак не могла взять верх над зимой. Посёлок Родники тонул в слякоти и хмуром небе, на котором низкие облака, словно ватные комья, цеплялись за верхушки голых деревьев. Воздух был насыщен влагой, запахом прелых листьев и оттаявшей из-под снега земли. Где-то под этим слоем старых запахов уже пробивался, как слабый ручеёк, свежий, дерзкий аромат пробуждающейся жизни.
Дорога от сельсовета к магазину – а в Родниках он был один, все называли его просто «лавка» – пролегала по центральной, если её можно было так назвать, улице. По обе стороны стояли неказистые, но крепкие дома, некоторые обшиты тёсом, некоторые просто брёвнами темнели. Крыши покрыты шифером, кое-где ржавело железо. В палисадниках голые кусты сирени и смородины ждали тепла.
Под ногами хрустел и проваливался пористый снег, покрытый сверху тонкой, зыбкой плёнкой утреннего льда. Марта Васильевна шла медленно, в валенках, поверх которых были надеты резиновые калоши. Она внимательно смотрела под ноги, опасаясь упасть и получить перелом.
«Старые кости плохо срастаются» - постоянно причитала она.
Её жизнь, вся без остатка, была связана с этим селом и колхозом «Родниковский путь». С шестнадцати лет она трудилась дояркой, получала грамоты и благодарности. Иногда ей выдавали премию, но зарплата никогда не баловала, поэтому каждую копейку она привыкла считать.
Спасали своё: огород в пятнадцать соток, куры-несушки, которых она ласково звала «девоньки», и корова Майка, кормилица и почти член семьи. Без этого хозяйства прожить было бы немыслимо.
Мысли, как воробьи, перепархивали в голове, выстраиваясь в строгий, безрадостный список. Две дочери, Ольга и Татьяна, жили в райцентре, в тридцати километрах отсюда. Помощи от них ждать не приходилось.
Ольга, старшая, в 19 лет вышла замуж за шофёра, который после аварии остался инвалидом второй группы. Его пособие – сущие крохи. Ольга работала уборщицей в двух учреждениях, чтобы прокормить себя, мужа и двух сыновей-школьников. Татьяна, младшая, растила троих малышей в возрасте от двух до шести лет, её муж, слесарь на заводе, получал скромно, и частенько им самим приходилось занимать у приятелей до зарплаты.
Марта Васильевна не могла не помогать. Каждый месяц, как часы, она откладывала из своей пенсии десять рублей – по пять рублей для каждой дочери. Деньги передавала с кем-нибудь из попутчиков или, если долго никто не ехал, отправляла почтовым переводом, сокрушаясь о потраченных за перевод копейках.
Дочери приезжали редко, в основном осенью, «на картошку». Приезжали с шумом, с детьми, «помогали» копать, а потом забирали с собой львиную долю урожая: мешки отборной картошки, банки солёных огурцов и помидоров, варенье из крыжовника и яблок. Марта Васильевна никогда не роптала, лишь тихо вздыхала, провожая их уставшим взглядом: «Лишь бы у них было лучше, чем у меня…»
«Так, считай, Марта, – мысленно говорила она себе, медленно ступая по скользкой дороге. – За уголь осталась должна шесть рублей. В этом месяце всё не отдам, не хватит денег. Отдам три. Танечке на день рождения внучки надо хоть два рубля переслать, внучке-то четыре годика… Мыло хозяйственное купить, последний кусок остался – ни помыться, ни постирать. Лампочек тоже нет, одна про запас есть, да и ту берегу. Ох, Господи, куда ж деваться-то? Колбасы вот уж два месяца не пробовала… Нет, колбаски возьму, хоть двести граммов. Лучше от конфеток откажусь, к чаю сухари с вареньем сойдут».
Пожилая женщина уже почти подошла к «лавке», оставалось метров сто, как взгляд её, привычно скользящий по земле, уловил на грязноватом, подтаявшем снегу у самого края дороги тёмный, почти чёрный прямоугольник.
Марта Васильевна приостановилась, прищурилась. Зрение уже не то, что в молодости. Подошла ближе, наклонилась, с некоторым усилием, чувствуя, как ноет поясница. Подняла. В руках оказался кожаный кошелёк, мужской, добротный, с потёртыми уголками, но ещё крепкий. Она оглянулась по сторонам. Улица была пустынна. Лишь вдали, у колодца, маячила чья-то фигура, да из трубы дома Михеевых валил густой, белый дым.
«Вот народ-то, – прошептала она. – Как же так можно? Обронил кошелёк и не чует. Спохватится – будет беда».
Она ещё раз посмотрела вокруг, потом, сдёрнув вязаную варежку, дрожащими от волнения и холода пальцами расстегнула кнопку. Внутри, в отделениях, аккуратно лежали деньги. Четыре купюры по пять рублей, четыре по десять и одна «трёшка». Сердце ёкнуло. Шестьдесят три рубля! Сумма немыслимая для её скромного бюджета. Почти две её пенсии!
В кошельке Марта Васильевна обнаружила фотокарточку. Молодая, очень красивая женщина со светлыми, уложенными в аккуратную причёску волосами. Улыбка застенчивая, глаза ясные. Городская, сразу видно. И незнакомая.
Первым побуждением было отнести находку в лавку, сдать Анфисе, продавщице, чтобы та объявила. Но мысль эта быстро угасла. Анфиса, хоть и работящая, но муж у неё, Пётр, был известный на всё село пропойца. Трое ребятишек вечно полуголодные, в обносках. Нет, не устоит Анфиса перед таким искушением. Приберёт к рукам – и концы в воду.
Марта Васильевна решительно сунула кошелёк в карман поверх своих денег, плотно прижала его ладонью и, забыв на миг об осторожности, почти побежала обратно к своему дому, стоявшему на отшибе, у самого края села, где начиналось поле и спускался к речушке овраг.
Дом её был небольшой, бревенчатый, почерневший от времени, но крепкий. Сени, холодные и пропахшие картофелем и старой одеждой, вели в горницу. В горнице – чисто, бедно, но с уютом. Кровать, покрытая лоскутным одеялом, большой дубовый стол, лавки, комод, на нём – фотографии в рамках, икона в красном углу. И главная гордость – огромный, темно-коричневый сундук с коваными углами и большим висячим замком. В нём Марта Васильевна хранила всё самое ценное: приданое давно умершей матери, немного добротной одежды «на выход», документы и сбережения.
Она отпёрла сундук тяжёлым ключом, который носила на шнурке на шее, и спрятала чёрный кошелёк под стопку домотканых простыней. Замок щёлкнул, звук был твёрдым и надёжным. Только теперь она перевела дух и вспомнила, что так и не сходила в лавку. Снова надела пальто и вышла.
По дороге встречались односельчане, все спешили получить пенсию и закупиться. Здоровались, кивали. Марта Васильевна отвечала рассеянно, мысли её блуждали вокруг кошелька с деньгами.
«Слава Богу, что я пенсию в первых рядах получила, – думала она. – Выйди я чуть позже из сельсовета – и кто-нибудь другой нашёл бы кошелёк. Вот удача-то…»
Но почти сразу за этой мыслью пришла другая, беспокойная и колючая: «А хозяин-то теперь, поди, места себе не находит. Деньги эти ему, видать, не шальные, кровные. Нехорошо это, Марта, не по-божески».
В лавке было полно народу. Пахло селёдкой, дешёвым табаком, свежим хлебом. Гул голосов, смех, чьё-то ворчание. Марта Васильевна встала в очередь, но не слышала, о чём спорят рядом двое мужиков. Она смотрела на прилавок, заваленный банками, крупами, хлебом, но видела перед собой чёткий, как наяву, образ – фотографию той светловолосой незнакомки.
– Марта Васильевна! Эй, землячка! Слышишь, что ль? – грубоватый голос вывел её из оцепенения. Перед ней, облокотившись на прилавок, стояла Анфиса, полная, рыжеволосая женщина с веснушчатым лицом и беспокойным, хитроватым взглядом. – Второй раз спрашиваю: что брать-то будешь? Что очередь задерживаешь? Народ заждался!
– Ой, Анфисушка, прости, задумалась я что-то, – спохватилась старушка. – Давай, как обычно… Только колбасы, пожалуй, дай. Вон, ту, докторскую. Граммов триста.
– А конфеток? И шоколадные есть, и карамель, – удивилась Анфиса, отрезая колбасу.
– Нет, в этот раз без конфет. Обойдусь.
Уложив скромную покупку – колбасу, мыло, спички, перловку – в авоську, Марта Васильевна отошла в сторону, но из помещения не ушла. Дождалась, когда лавка почти опустела, и снова подошла к прилавку, где Анфиса уже пересчитывала выручку.
– Анфиса… Спросить хотела.
– Спрашивай, тётя Марта. Что, из-под полы надо чего? – понизила голос продавщица.
– Да нет… Не про то. Не слыхала, может, кто в селе чего потерял? Бумажник, аль кошелёк?
Анфиса оторвала взгляд от денег и пристально посмотрела на старушку.
– Не слыхала. А ты нашла что?
Марта Васильевна потупилась, сделала нерешительный жест рукой.
– Да куда там… Нет, не нашла я ничего.
– Вижу, нашла, – уверенно сказала Анфиса. – Иначе бы не спрашивала. Чего скрываешь-то? Показывай.
– Не твоё дело, Анфиса. Если кто спросит – направь ко мне, где я живу - знаешь. Я найденное верну.
И, не дожидаясь ответа, она поспешно вышла, чувствуя на спине пристальный, жгучий взгляд продавщицы.
Дома, разложив покупки, она снова не удержалась, отпёрла сундук и достала кошелёк. Держала его в руках, снова рассматривала фотографию. Молодая, счастливая… «Кто же ты такая, милая?»