Мне пятьдесят один год. Я сижу на кухне в своей старой квартире, пью остывший чай и смотрю на календарь. На календаре – фото Норвегии, фьорды, синяя-синяя вода. Мы должны были быть там в сентябре. «В сентябре, – говорил он, обнимая меня за плечи, пока я листала путеводитель, – когда толпы туристов разъедутся, и будет только мы, скалы и тишина». Я так ясно это представляла. Холодный воздух, пахнущий сосной и солью, его теплая рука в моей, и этот невероятный, режущий глаз цвет воды. Мечта. Глупая, наивная, бумажная мечта, пришпиленная магнитиком к холодильнику.
А теперь на столе передо мной лежит распечатка из банка. Не его, а моя. Я случайно увидела в онлайн-банке странное списание – огромную сумму за страховку по какому-то кредиту. Позвонила, полагая, что ошибка. Молодая девушка на том конце провода, щелкая клавишами, весело так сообщила: «Да нет, Ольга Сергеевна, все верно, это страховка к потребительскому кредиту, который вы оформляли 14 марта совместно с…» И назвала его имя. Его и мое. У меня закружилась голова. Я села на пол, в коридоре, прислонившись к стене, и слушала, как она бубнит что-то про график платежей. Пять миллионов. На пять лет. Под залог квартиры. Моей квартиры.
«Ольга? Ты дома?»
Я даже не слышала, как открылась дверь. Его голос, густой, бархатный, с легкой хрипотцой – голос, от которого у меня всегда внутри что-то таяло, как мороженое на солнце. Он вошел на кухню, принес с собой запах улицы – прохладный мартовский воздух, нотки его одеколона, который я сама ему выбрала в прошлом году на день рождения. Увидел мое лицо. Увидел бумагу на столе. Его собственное лицо изменилось, но не так, как я ожидала. Не было паники, не было ужаса. Прошла лишь тень легкого раздражения, как когда находишь на столе невымытую чашку.
– Что это? – спросил он, снимая куртку. Аккуратно повесил на спинку стула, поправил свитер. Все всегда так аккуратно. Сергей Михайлович. Солидный, надежный. В свои пятьдесят пять – стройный, подтянутый, с проседью у висков, которая ему только к лицу. Преподаватель экономики в университете, умные глаза, спокойные руки. Руки, которые умели тактично поправить скатерть, налить вина, снять с меня нервную дрожь после тяжелого дня в школе (я учительница русского, между прочим, с тридцатилетним стажем). Я верила этим рукам. Как дура.
– Что это, Сергей? – Я ткнула пальцем в распечатку. Голос мой звучал чужим, тонким, как надтреснутое стекло.
Он вздохнул. Глубоко, устало. Подошел к столу, взял лист, бегло просмотрел.
– А, это. Я же хотел тебе сказать. Все время забывал.
«Забывал». На пять миллионов. Под залог моей двушки, в которой я живу с тех пор, как развелась с первым мужем двадцать лет назад, которую по частям, с премий и подработок, выплачивала десять лет. Моя крепость. Мой тыл.
– Ты… Оформил кредит. На пять миллионов. И подписал меня. Как?
– Ну, Оль, – он сел напротив меня, потянулся за моей рукой. Я отдернула ладонь, как от огня. Он снова вздохнул, словно имел дело с капризным ребенком. – Мы же пара. У нас общие планы. Ты сама говорила, что доверяешь мне. Мне нужна была твоя подпись для большей суммы, для лучших условий. Я принес документы, ты же подписала, не глядя. Помнишь, в тот вторник, когда у тебя был тот ужасный педсовет? Ты была вся на нервах, я тебе чай принес, сказал – подпиши тут пару бумажек, по бытовым вопросам. Ты и подписала.
В голове зашевелились обрывки памяти. Действительно, был тот вторник. Действительно, я пришла домой разбитая, он встретил, обнял, вскипятил чайник. На столе лежали какие-то бумаги. «Подпиши, солнышко, не отвлекайся». Я подписала, не читая. Я ему верила. Мы строили планы. Мы выбирали обои для дачи, которую присмотрели под Выборгом. Старый финский домик, требующий ремонта, но с потрясающим видом на лес. Мы так мечтали. За чашкой чая, вечерами, прижавшись друг к другу на этом самом диване. Он рисовал будущее такими яркими красками, что я, серая школьная мышка, начинала верить, что это возможно. Что в мои пятьдесят один только все начинается.
– Зачем? – выдавила я. Во рту пересохло. – На что?
Он посмотрел на меня прямо. Его глаза, карие, глубокие, всегда казались такими честными.
– На машину. Для Игоря. Ему нужна была новая, а у него, ты знаешь, с работой не очень. А он взрослый парень, неудобно на метро. Я взял ему «Тойоту». Хорошая, надежная машина.
Тишина. Только тикают часы на стене – большие, круглые, которые мы купили вместе на блошином рынке. «Наше первое совместное приобретение», – шутил он тогда.
– Ты… взял кредит на пять миллионов… на пять лет… под мой дом… чтобы купить машину своему сорокалетнему сыну? – Я произносила слова медленно, будто разбирала сложную грамматическую конструкцию на уроке.
– Ну, не просто машину. Комплектация топовая. И он не «сорокалетний сын», Оль, он мой сын. У него семья, дети. Он не просил, я сам хотел его порадовать. Отец имеет право.
«Отец имеет право». Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая, как гиря. Он произнес ее спокойно, с достоинством. Как аксиому. Как нечто, не требующее доказательств. И в его глазах читалось легкое удивление: как это я могу чего-то не понимать?
– А наши планы? – прошептала я. – Фьорды? Дача?
– Что с ними? – Он развел руками. – Никуда они не денутся. Просто немного позже. Кредит же мы будем платить. Я свою часть вношу исправно. Ты даже не заметишь.
«Не заметишь». Пять миллионов. Две тысячи семьсот тридцать рублей в день. Каждый день. Пять лет. Под мой дом.
– Ты должен был спросить меня, Сергей.
– Спросить? – Он приподнял бровь. – Оль, мы же семья. Ну, почти семья. Или ты все еще ведешь отдельную бухгалтерию? Я думал, у нас все общее. Ты же не скупердяйка какая-то.
И он улыбнулся. Той самой мягкой, обезоруживающей улыбкой, от которой у меня всегда слабели колени. Улыбкой, которая говорила: «Мы же взрослые, умные люди, давай не будем опускаться до этих мелочных счетов». Он встал, обошел стол, положил руки мне на плечи. Его прикосновение, обычно такое желанное, теперь вызывало тошноту.
– Успокойся, все хорошо. Это просто деньги. Мы справимся. А Игорь так рад… Ты бы видела его лицо.
В тот вечер мы не ссорились. Он говорил, я молчала. Он включил телевизор, посмотрел футбол, потом обнял меня перед сном, как ни в чем не бывало. «Спокойной ночи, солнышко». Я лежала рядом, глядя в потолок, и чувствовала, как подо мной буквально уходит почва. Та самая почва, на которой я, осторожная и недоверчивая, наконец-то решилась построить свой новый мир. С ним.
А ведь все начиналось как сказка. Нет, правда. Не романтическая комедия, а именно тихая, умная, взрослая сказка.
Мы познакомились три года назад на курсах повышения квалификации. Он читал лекцию по финансовой грамотности для педагогов. Я сидела в третьем ряду, уставшая после уроков, и слушала этот бархатный голос, который объяснял сложные вещи так просто и изящно. Он шутил, ловил взгляды аудитории, и когда его глаза на секунду остановились на мне, мне показалось, что внутри что-то щелкнуло. После лекции он сам подошел, спросил, все ли было понятно. Потом оказалось, что мы едем на одном метро. Потом – что выходим на одной станции. Потом – что живем в соседних районах.
– Судьба, – сказал он тогда, улыбаясь, и его глаза блестели. – Не возражаете, если я пройдусь с вами?
Я, зажатая Ольга Сергеевна, сорокавосьмилетняя разведенка, которая уже и думать забыла, что такое мужское внимание, только кивнула. Мы шли, болтая о пустяках, и я ловила себя на том, что смеюсь легко и свободно, как девчонка. Он был таким… настоящим. Не строил из себя героя, не сыпал комплиментами. Спрашивал мнение, слушал внимательно, кивал. Рассказал про сына, про внучку, про то, как любит ходить в походы с палаткой. «В мои-то годы, – смеялся он, – многие диваном обросли, а я все рвусь в лес. Наверное, незрелый».
Он звал меня на эти походы. Я, городской суслик, боялась. Тогда он просто брал машину (старую, скрипучую «Ладу», которую, как он говорил, «жалко менять, столько с ней всего прошли») и везл меня за город, в ближайший лесопарк. Гуляли часами. Он знал названия всех птиц, показывал следы зверей, собирал какой-то особый чай из трав. И говорил. Говорил о жизни, о книгах, о том, как важно не застывать. «Мы же еще живые, Оля, – говорил он, сжимая мою руку. – Нам еще фьорды смотреть, и на Эльбрус залезть, и Бог знает что».
Он входил в мою жизнь не спеша, тактично. Не ломился в дверь, а как будто всегда там был. Помог починить протекающий кран. Привез с дачи банку малинового варенья, когда я простудилась. Слушал мои бесконечные школьные истории, кивал, давал советы. И представлял будущее. Всегда – «мы». «Вот мы купим дачу, будем там яблони сажать». «Мы в Норвегию поедем, ты только посмотри на эти фото». «Мы как-нибудь возьмем и махнем на Байкал, с палатками».
Для меня, прожившей двадцать лет в браке, где слово «мы» означало лишь «я должен» и «ты должна», это было опьяняюще. Я начала верить. Постепенно, осторожно. Я впустила его в свой дом, в свою жизнь, в свои мечты. Познакомила с дочерью, которая, кстати, с первого взгляда насторожилась. «Мама, он какой-то… слишком идеальный», – сказала она мне как-то. Я отмахнулась. Ревнует. Не понимает нашей, взрослой, серьезной связи.
Да, были тревожные звоночки. Мелкие, но острые, как занозы.
Например, деньги. Он всегда платил за нас обоих в кафе, покупал дорогие подарки, но как-то… с оттенком демонстративности. «Пусть все видят, как я могу». А когда я пыталась делиться тратами, отмахивался: «Да брось, какие пустяки». Но при этом мог вскользь заметить, как дорого сейчас содержание машины, или как подорожали продукты. И я, дура, сама предлагала: «Давай я куплю ужин сегодня», или «Разреши хотя бы за продукты скинуться». Он соглашался с милой улыбкой: «Ну, если тебе так спокойнее».
Потом – его сын, Игорь. Вечный «мальчик», вечно в проблемах. То работа не та, то начальник – козел, то денег до зарплаты не хватает. Сергей говорил об этом с отеческой, снисходительной грустью. «Ну что поделаешь, не сложилось у человека. Надо помогать». И помогал. Постоянно. Я видела, как он переводил ему крупные суммы, привозил продукты, отдавал свою почти новую брючную пару («А у меня их много»). Я тогда восхищалась: какой же он заботливый отец. Настоящий мужчина, семьянин.
А еще была его бывшая жена. Она периодически звонила, всегда с какими-то кризисами: то сломалась стиралка, то надо свозить мать к врачу. И Сергей мчался. Обязательно. «Она же одна, ей тяжело, я не могу отказать». И смотрел на меня таким взглядом, полным благородной скорби, словно ждал одобрения. А я одобряла. Какая же я умная, какая понимающая, не ревную к бывшей. Мы же взрослые люди.
Я сама себе выстроила идеальную картинку: он – рыцарь без страха и упрека, спасающий всех вокруг, а я – его пристань, его тихая гавань, которая его понимает и поддерживает. Я гордилась этим. Своей неревнивостью, своей широтой души. Я была не like other girls, я была Мудрая Женщина.
А потом был тот разговор про квартиру. Мой дом, мою крепость. Как-то за ужином он завел речь о том, как неразумно держать «мертвый капитал» в недвижимости. «Вот твоя квартира, – сказал он, – стоит прилично. Ее можно переоформить, взять под нее выгодный кредит, вложить в дело, и она будет приносить доход. А мы на эти деньги могли бы начать строить тот дом под Выборгом уже сейчас». Я заерзала. Квартира – мое единственное, железобетонное «на черный день». То, что осталось мне от всей прежней жизни. Я сказала, что не готова, что страшно. Он не настаивал. Только грустно улыбнулся: «Жаль. Я думал, ты больше мне доверяешь. Что у нас общие цели. Но я понимаю, страх – сильная штука». И погладил меня по руке. Мне стало стыдно. Черт возьми, да что со мной? Он же прав, мы же планируем будущее вместе. А я тащу за собой этот старый чемодан без ручки.
Но страх оказался сильнее. Я так и не решилась. А он, кажется, затаил легкую обиду. Стал чуть холоднее, чуть отстраненнее. И вот, как оказалось, просто нашел другой способ. Без моего ведома. Но «для нашей общей цели». Только цель, выяснилось, была другой.
Дни после «открытия» текли, как густой, мутный сироп. Я ходила на работу, автоматически вела уроки, проверяла тетради. Дома пыталась говорить. Спрашивала: «Как мы будем платить? Ты же обещал свою часть вносить. Где твои деньги?»
Он отмахивался. «Не забивай голову, все под контролем. Я получил хороший гонорар за консультацию, скоро переведу». «Скоро» не наступало. Приходили смс из банка о просрочке. Сначала на пару дней, потом на неделю. Проценты начислялись пени. Я впадала в панику. Он успокаивал: «Банки – они всегда паникуют. Решим. Я договорюсь».
А потом как-то вечером, разливая чай, он сказал:
– Знаешь, Оль, тут небольшой перекос вышел. У меня временно проблемы с现金流. Надо внести платеж, а я пока не могу. Придется тебе потянуть пару месяцев. Ну, максимум три. А там я все верну, с лихвой.
Я онемела.
– Как это «потянуть»? Половину платежа – это больше сорока тысяч. У меня зарплата учителя…
– Ну, ты же экономишь всегда, – сказал он просто. – И подрабатываешь репетиторством. Соберешь. А от чего-то можно и отказаться. Например, эта твоя поездка к сестре на майские… Может, отменить? Билеты дорогие. И там все равно скучно.
У меня перехватило дыхание. Поездка к сестре в Питер – это было мое личное, маленькое счастье. Мы с ней виделись раз в год. Гуляли, болтали до хрипоты, пили вино на ее крохотной кухне. Это был мой глоток воздуха, моя отдушина.
– Сергей, это…
– Оль, я прошу тебя. Это на время. Ради нашего будущего. Ты же не хочешь, чтобы у нас были проблемы с банком? Ипотека, просрочки… Это ведь твоя квартира в залоге.
В его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Мягкая, даже сочувствующая. Но факт от этого не менялся. Моя квартира. Мой риск. Моя проблема.
Я отменила поездку. Сестра удивилась, расстроилась. Я соврала, что заболела. Плакала в подушку от бессилия. А он в тот вечер был особенно ласков. Принес мои любимые пирожные, помассировал плечи. «Вот видишь, мы справляемся. Команда». И я, как дура, жалась к нему, искала в этом утешение. Мой мозг отказывался принимать реальность. Это же Сергей. Мой Сергей. У него временные трудности. Мы же команда.
Но «временные трудности» становились постоянными. Каждый месяц я вносила платеж. Вся. Одна. Моя зарплата утекала в банк, как вода в песок. Я отказалась от косметолога, от парикмахера (стриглась сама, ужасно), перестала покупать новую одежду, даже на продукты экономила. Он же как будто не замечал. Приезжал с коробкой дорогого чая («Подарили!») или с билетами в театр («Коллега подкинул, не мог пойти!»). И мы шли в театр, а у меня в сумке лежали бутерброды из дома, потому что ужин в ресторане я позволить себе уже не могла.
Как-то я сломалась. После очередного платежа, который съел мою последнюю «подушку», я устроила истерику. Редкую для меня, тихую, но отчаянную.
– Я не могу так больше! У меня нет денег! Я не сплю ночами! Ты обещал!
Он слушал, сидя в кресле, с каменным лицом. Когда я выдохлась, всхлипывая, он сказал:
– Оль, ты меня разочаровываешь. Я думал, ты сильнее. Что мы вместе преодолеем любые трудности. А ты готова спасовать при первой же финансовой неудаче. Жизнь – это не только розовые сопли и фьорды. Иногда надо затянуть пояса. Ради семьи.
– Ради какой семьи?! – выкрикнула я. – Ради твоего сына на новой «Тойоте»?!
Его лицо исказилось. Впервые я увидела на нем не раздражение, а холодную, жесткую злость.
– Не смей так говорить о моем сыне. Я – отец. И я сделаю для своего ребенка все, что посчитаю нужным. А если ты этого не понимаешь, то мне жаль. Очень жаль.
Он встал и ушел. Хлопнул дверью. А я осталась сидеть на полу на кухне, с чувством, будто меня избили. И самое ужасное – мне было стыдно. Стыдно, что я сорвалась. Стыдно, что я такая меркантильная. Может, он прав? Может, это я – плохая, которая в тяжелый момент не поддержала, а начала считать копейки? Ведь он же хороший отец. Это благородно. Я запуталась окончательно.
Он вернулся через два дня. С цветами. С извинениями. Сказал, что был неправ, что на него давили обстоятельства, что он ценит мою жертву. «Давай начнем все с чистого листа. Я все улажу. Скоро придут деньги с одного крупного проекта, и мы закроем этот кредит досрочно. И сразу – в Норвегию. Обещаю».
И я поверила. Снова. Потому что жить в реальности, где человек, которого ты любишь, – циничный эгоист, использовавший тебя, было невыносимо. Мозг выбирал более удобную ложь.
Но ложь становилась все тоньше, все прозрачнее.
Я начала замечать мелочи. Его новый дорогой планшет, который «неудобно не иметь». Разговоры по телефону, которые он быстро заканчивал, увидев меня. Как-то я взяла его телефон (он забыл его на кухне), чтобы посмотреть время, и увидел мельком уведомление из банка. Не наш общий, а его личный. Остаток на счете был вполне приличным. Я замерла. Он вошел, увидел телефон в моих руках, и его лицо на мгновение стало… пустым. Потом он улыбнулся, вынул аппарат из моих оцепеневших пальцев.
– Подсматриваешь? – пошутил он. Но в шутке был лед.
– У тебя есть деньги, – прошептала я.
– Какие деньги? – Он вздохнул. – Оль, это служебный счет. На него поступают гонорары, но они сразу уходят на проекты, налоги. Ты же не бухгалтер, ты не поймешь.
Я не бухгалтер. Я учитель русского. Но я уже понимала, что меня водят за нос. Медленно, верно, как быка на бойне.
Кульминация наступила банально. За месяц до лета. Он приехал ко мне в отличном настроении, с шампанским.
– У меня отличные новости! Игорь едет с семьей на море, в Сочи! Я им билеты купил. Пусть отдохнут, детьке полезно.
Я молча смотрела на него. На его сияющее, счастливое лицо.
– На какие деньги? – спросила я тихо.
– Ну, как на какие… Нашел, занял немного. Не важно.
– А наш кредит? А платеж в этом месяце? У меня нет денег, Сергей. Я в долг у коллеги взяла, чтобы продукты купить.
Он махнул рукой.
– Ну, внесешь в следующем. На день-два просрочка – не смертельно. А вот внучка моя на море должна побывать. Это важнее.
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Не гнев, не истерика. Полная, ледяная тишина. Я посмотрела на этого красивого, ухоженного мужчину, на бутылку дорогого шампанского в его руках, и увидела не любимого человека, а постороннего. Хладнокровного, расчетливого постороннего, который стоит на моей кухне и спокойно объясняет мне, что отдых его семьи на море важнее моей финансовой катастрофы. Которую он же и устроил.
– Уходи, – сказала я. Очень спокойно.
Он даже не понял сразу.
– Что?
– Уходи из моего дома. И забери свои вещи. Все.
Он рассмеялся. Невесело.
– Оль, ты что, опять за свое? Давай без сцен.
– Это не сцена. Это конец. Уходи. Или я вызову полицию и расскажу про кредит, оформленный по поддельным документам.
Я блефовала. Не знала, поддельные они или нет. Но в его глазах мелькнула искорка страха. Он выпрямился.
– Ты сошла с ума. После всего, что я для тебя сделал?
– Ты ничего для меня не сделал, – сказала я, и голос мой дрогнул только в самом конце. – Ты сделал все для себя. За мой счет. Уходи.
Он ушел. Со скандалом, хлопнув дверью так, что с полки упала любимая чашка. Но ушел. Я осталась одна. В тишине. И только тогда, когда затих звук его шагов в подъезде, я опустилась на пол и завыла. По-волчьи, бесслезно, от самой печени. От боли, от предательства, от стыда за собственную глупость. От осознания, что моя безопасность, моя маленькая, выстраданная независимость – разрушена. И что впереди – долгие пять лет кабалы из-за человека, который сейчас, наверное, уже звонит сыну, чтобы рассказать, какая у него истеричная, жадная дура была в любовницах.
Дальше было адски тяжело. Не героическое преодоление, а грязная, унизительная полоса. Первые недели – провал в апатию. Я не могла есть, не могла спать. Ходила на работу как зомби. Дочь, узнав все (пришлось рассказать, и это был еще один приступ жгучего стыда), примчалась, обняла, плакала со мной вместе. Говорила: «Надо идти к юристу, мам. Надо бороться». Но у меня не было сил бороться. Было только ощущение полного поражения.
Платежи висели надо мной дамокловым мечом. Я продала немного антикварных книг, доставшихся от отца. Отдала все сбережения. Взяла еще одну подработку – вечерние курсы для взрослых. Вечерами, после своих уроков, я ехала через весь город и три часа объясняла взрослым дяденькам и тетенькам, где ставить запятые. Возвращалась домой затемно, падала на кровать и смотрела в потолок. Иногда звонила дочери и плакала в трубку. Иногда писала ему длинные, полные боли и гнева сообщения (он не отвечал, только однажды пришло: «Оля, остынь. Ты все драматизируешь»). Потом я его заблокировала везде.
Самое трудное было не деньги. Деньги можно было заработать, хоть и ценой здоровья. Самое трудное было выковыривать его из себя. Из своих привычек, из своих мыслей. Просыпаться и первые секунды думать: «Надо купить его любимый сыр». Идти мимо магазина и вспоминать, как он смеялся над моей неспособностью выбрать хорошее вино. Видеть в телепрограмме фильм про Норвегию и чувствовать, как в груди разворачивается клубок колючей проволоки. Я ненавидела себя за эту тоску. За эту дурацкую, неистребимую привычку быть с ним.
Медленно, по миллиметру, я начала возвращаться к себе. К той Оле, которая была до него. Которая могла сама починить табуретку, выбрать себе новую помаду просто потому что хочется, и провести субботу в одиночестве с книжкой, не чувствуя себя ущербной. Я перестала красить волосы, пустила седину. И обнаружила, что она мне идет. Я выбросила старую потертую футболку, которую он называл «тряпкой», но которую я любила за удобство. Купила себе дорогие духи – на первую, крохотную премию с новых курсов. Не для того, чтобы нравиться кому-то. Для себя.
Юрист, к которому меня все-таки dragged-а дочь, развел руками. Доказать, что я подписывала бумаги не осознавая, почти невозможно. Кредит был законный. Единственный вариант – продать квартиру, погасить долг и купить что-то скромнее. Или тянуть лямку пять лет. Я выбрала второе. Моя квартира была моей территорией. Я не хотела ее терять. Это было бы окончательным его поражением меня.
Прошло почти два года с того дня, как я сказала «уходи». Жизнь вошла в новое, жесткое, но честное русло. Я платила кредит. Это был просто факт моей жизни, как хроническая болезнь, с которой надо учиться жить. Я не думала о фьордах. Я думала о завтрашних уроках, о ценах в магазине, о том, как бы выкроить время на поход в кино с дочерью.
А потом карма постучалась в его дверь. Случайно. Абсолютно случайно.
Я встретила нашу общую знакомую, Людмилу, с тех самых курсов. Пошли выпить кофе. Поговорили о своем, о работе. Потом она, ковыряя ложкой пенку, сказала:
– Ты знаешь, а Сергей Михайлович… у него, говорят, большие проблемы.
У меня замерло сердце. Не от волнения, а от какого-то странного, холодного любопытства.
– Какие?
– Ну, как тебе сказать… Он вляпался в какую-то аферу. Со своим же сыном, между прочим. Тот, Игорь, вроде как втянул его в какую-то финансовую пирамиду, обещал золотые горы. Сергей, говорят, вложил туда все, что было. И не только свои деньги – еще и какие-то служебные, казенные. Очень крупную сумму. Вскрылось. Сейчас против него заведено дело. Работу в универе потерял, конечно. И сын, тот самый, для которого все и затевалось, свалил, кажется, в Сочи, бросив отца разбираться с последствиями. Говорят, Сергею грозит реальный срок. Или огромный штраф, который ему нечем платить. В общем, полный крах.
Я слушала. Сидела и слушала. И ждала, что почувствую. Злорадство? Торжество? Ничего такого не пришло. Пришла какая-то огромная, все заполняющая усталость. И грусть. Не по нему. По тем иллюзиям, которые когда-то были у меня. По той Оле, которая верила в сказку про рыцаря.
– Жалко? – спросила Людмила, испытующе глядя на меня.
Я подумала. Честно.
– Нет. Не жалко. Но и радоваться нечему. Просто… так и должно было случиться. Он всегда считал, что он умнее всех, что правила для других, а он может их обойти. Ради семьи. Ради сына. В итоге эта самая «семья» его и съела.
Мы допили кофе. Я вернулась домой, в свою квартиру. Свое логово, свое убежище, которое все еще было в залоге, но уже не казалось такой тюрьмой. Я подошла к холодильнику, сняла тот самый магнит с фьордами. Рассмотрела его. Потом выбросила в мусорное ведро.
Это не было жестом отчаяния. Это было концом одной истории и началом чего-то другого. Еще неясного, но уже своего.
Справедливость во Вселенной, оказывается, существует. Она не всегда приходит быстро и не всегда в том виде, в каком мы ее ждем. Иногда она приходит тихо, в виде новости за чашкой кофе, и представляет собой не возмездие, а просто закономерный результат. Ты строишь свою жизнь на песке эгоизма и манипуляций – рано или поздно этот песок уйдет у тебя из-под ног.
Я не поеду в Норвегию. Возможно, никогда. Но в прошлые выходные я съездила с дочерью и внуком на Ладогу. Стояла на холодном, ветреном берегу, смотрела на серую, могучую воду, и пила чай из термоса. И мне было хорошо. Просто, тихо, по-человечески хорошо. Без фейерверков, без обещаний. Просто я, мое дыхание на ветру и бескрайняя вода передо мной. И этого, как выяснилось, вполне достаточно.
Дорогой читатель, вот такая история приключилась в моей жизни. А как думаешь ты: в какой момент моя доверчивость перестала быть добродетелью и стала слабостью, которой так ловко воспользовались?