— Вещи твои я уже собрала. Тебе здесь больше делать нечего.
Людмила Петровна Сорокина произнесла эти слова ровно, без надрыва — так объявляют об увольнении нерадивому сотруднику. Она стояла в прихожей, скрестив руки на груди, прямая, как струна. Безупречная укладка седых волос, холодное, почти стеклянное выражение лица, на шее — нитка жемчуга, подаренная покойным мужем двадцать лет назад.
У её ног примостились две дорожные сумки — синяя и серая, обе с аккуратно застёгнутыми молниями. Рядом пакет с обувью, сверху торчал край домашних тапочек.
Оксана переступила порог, стряхивая капли дождя с зонта. С волос капало — ноябрьский дождь застал врасплох. Она смотрела то на сумки, то на свекровь, и губы её беззвучно шевелились, будто пытались найти нужные слова.
***
Людмила Петровна всегда знала, как должна выглядеть правильная жизнь.
Тридцать два года она проработала в отделе кадров крупного проектного института, и эти годы научили её главному: порядок — основа всего. Люди должны занимать свои места, документы должны лежать в нужных папках, а решения должны приниматься теми, кто имеет на это право.
Мужа она похоронила восемнадцать лет назад. Сын Андрей тогда заканчивал школу, и Людмила Петровна взяла на себя обе роли: была ему и матерью, и отцом, и наставником. Она выбирала ему университет, контролировала оценки, знакомила с нужными людьми.
— Мам, может, я сам решу, куда поступать? — робко спросил Андрей однажды.
— Решать будешь, когда начнёшь зарабатывать, — отрезала она. — А пока я плачу за твоё образование, решаю я.
Андрей вырос именно таким, каким она хотела его видеть: спокойным, послушным, благодарным.
Трёхкомнатная квартира в сталинском доме досталась ей от родителей. Коммунальные квитанции приходили на её имя, и это казалось ей естественным подтверждением простой истины: это её дом, её территория, её правила.
У неё имелись планы на будущее сына — конкретные, продуманные до мелочей.
— Андрюша, помнишь Марину Колесникову? — спрашивала она за ужином. — Такая милая девочка выросла. И в юридическом теперь работает.
— Помню, мам.
— Может, пригласим их на праздники? Давно не виделись.
Марина, дочь университетской подруги, казалась идеальной партией. Девушка из хорошей семьи, с собственной квартирой на Васильевском острове, с нужными связями в юридических кругах. Людмила Петровна годами готовила почву: устраивала случайные встречи, приглашала Колесниковых на праздники, ненавязчиво расхваливала Маринины достоинства.
А потом Андрей привёл домой Оксану.
— Мам, познакомься, это Оксана, — сказал он тогда, и в голосе его звучало что-то новое, незнакомое.
— Очень приятно, — Оксана протянула руку для рукопожатия. Людмила Петровна пожала её нехотя — ладонь была влажной от волнения.
Она появилась в их жизни три года назад — тихая, русоволосая девушка с настороженным взглядом и провинциальным говором, который пробивался сквозь старательно поставленную речь. Работала экономистом в какой-то частной конторе, снимала комнату на окраине города, родители остались в маленьком городке под Воронежем.
Свадьба была скромной до неприличия: расписались в районном ЗАГСе, посидели впятером в кафе. Людмилу Петровну даже не спросили о благословении — просто поставили перед фактом.
Это стало первым ударом.
Оксана переехала к ним сразу после свадьбы. Людмила Петровна наблюдала, как невестка старается вписаться в чужое пространство: готовила ужины, стирала, убирала, старалась быть вежливой и незаметной одновременно.
Но всё было не так.
— Оксана, милая, — говорила Людмила Петровна, заглядывая в кастрюлю, — а почему борщ без уксуса? У нас в семье всегда добавляют.
— Простите, я не знала. В следующий раз добавлю.
— И свёкла какая-то бледная. Ты точно умеешь готовить?
— Я стараюсь, Людмила Петровна.
Постельное бельё складывала не в тот шкаф, посуду расставляла в неправильном порядке. Людмила Петровна поначалу делала замечания — спокойно, по-деловому, как привыкла на работе. Оксана кивала, извинялась, исправляла. Но раздражение копилось с обеих сторон — молчаливое, вязкое, как осенняя грязь.
Косые взгляды за завтраком. Поджатые губы при виде небрежно повешенного полотенца. Фразы, брошенные словно невзначай: «В нашей семье так не принято», «Ты, наверное, у себя дома привыкла иначе».
Оксана терпела. Улыбалась. Молчала.
Людмила Петровна воспринимала это молчание как трусость. Или, что ещё хуже, как расчёт.
***
Перелом наступил в начале октября.
Людмила Петровна возвращалась из аптеки и уже открывала дверь, когда услышала голос сына из кухни. Андрей говорил по телефону — негромко, но отчётливо.
— Да, я понимаю... Нет, пока ничего не решили, но смотрим варианты. Однушка в Купчино вполне подходит, там рядом метро. Оксана нашла объявление...
Ключ замер в замке.
Людмила Петровна стояла в коридоре, не шевелясь, и слушала, как её сын обсуждает с кем-то съёмное жильё. Как он говорит о переезде тем будничным тоном, каким обсуждают покупку новых штор или выбор ресторана на выходные.
Съёмная однушка в Купчино. После всего, что она для него сделала.
Она бесшумно прикрыла дверь и вышла на лестничную площадку. Простояла там десять минут, глядя в окно на мокрые крыши соседних домов.
Страх пришёл не сразу — сначала было только изумление, почти детская обида. А потом накатило: холодное, сжимающее горло осознание того, что её вычёркивают из жизни собственного сына. Что эта тихая провинциалка забирает у неё всё, что она строила тридцать лет.
В ту ночь Людмила Петровна не спала.
Она лежала в темноте, глядя в потолок, и вспоминала. Вспоминала мужа — как он уходил по вечерам якобы на работу, как возвращался с чужими духами на рубашке, как она нашла письма от той женщины уже после его с мер ти и сожгла их, не читая. Вспоминала годы одиночества, когда вся её жизнь сводилась к работе и сыну. Вспоминала, как отказывала себе во всём, чтобы Андрей ни в чём не нуждался.
И вот теперь какая-то девчонка из Воронежа уводит его в съёмную квартиру на окраине.
К утру обида превратилась в холодную решимость.
Людмила Петровна поднялась раньше обычного, приготовила завтрак — идеальный, как всегда — и за столом была особенно приветлива. Расспрашивала Оксану о работе, интересовалась планами Андрея, даже похвалила пирог невестки, который обычно называла «слишком сладким».
Она уже знала, что будет делать.
Скандалить было бы глупо — Андрей встал бы на сторону жены, и разрыв только ускорился бы. Выгонять напрямую — ещё глупее: сын никогда бы этого не простил.
Нет, действовать следовало иначе. Тоньше. Умнее.
Пусть они разойдутся сами. Пусть Оксана уйдёт добровольно, убеждённая, что муж её разлюбил. Пусть Андрей думает, что жена оказалась не той, за кого себя выдавала.
Людмила Петровна всю жизнь работала с людьми. Она знала, как составляются характеристики и как читаются между строк. Знала, что разрушить доверие проще, чем кажется — достаточно нескольких правильно подброшенных сомнений.
«Я делаю это ради него, — повторяла она себе, стоя у окна и глядя, как Оксана уходит на работу. — Он ещё молодой, он не понимает. Но потом скажет мне спасибо».
***
Командировка Андрея в Новосибирск случилась как нельзя кстати.
Пять дней. Людмила Петровна мысленно составила план, распределив задачи по дням, словно готовилась к сложному кадровому аудиту.
Началось с мелочей.
В первый вечер она предложила Оксане помочь со стиркой — та, удивлённая неожиданной любезностью, согласилась. Любимая блузка невестки — нежно-голубая, шёлковая, подаренная Андреем на годовщину — отправилась в машинку вместе с тёмными вещами. «Ах, какая досада, я не заметила... Старею, видимо».
Оксана смотрела на испорченную ткань и молчала. Только побледнела немного.
На второй день Людмила Петровна занялась телефонами.
Она давно наблюдала, как невестка оставляет мобильный на зарядке в гостиной. Пароль был простым — дата свадьбы, Людмила Петровна угадала с третьей попытки. Она удалила последние сообщения от Андрея, изменила его контакт на незнакомый номер, заблокировала входящие с его реального телефона.
«Технические сбои, — объясняла она позже встревоженной Оксане. — У меня тоже связь барахлит. Наверное, вышка перегружена».
Потом были фотографии.
Альбом со свадебными снимками исчез из шкафа. Рамка с их совместным фото — та, что стояла на комоде в спальне Андрея — переместилась в коробку на антресоли. Документы Оксаны — паспорт, страховка, трудовая — оказались не в ящике стола, а в каком-то пакете среди старых газет.
«Ты сама, наверное, переложила и забыла. С кем не бывает».
Людмила Петровна работала методично и без спешки. За ужином была приветлива, по вечерам предлагала чай, расспрашивала о родителях в Воронеже. И одновременно — словно невзначай — роняла фразы, которые застревали в сознании занозами.
«Андрей вчера звонил мне с работы. Странно, что тебе не дозвонился... Может, не хотел беспокоить?»
«Мужчины так устроены, дорогая. Сначала романтика, а потом им нужно пространство. Это нормально».
«Я в твоём возрасте тоже верила, что любовь вечна. Потом поняла: главное — не цепляться».
Оксана слушала, кивала, уходила в комнату всё раньше.
За день до возвращения Андрея Людмила Петровна собрала вещи невестки. Аккуратно, почти любовно — складывала платья, сворачивала свитера, перекладывала бельё.
— Ничего своего здесь не оставила... — комментировала она вслух, словно разговаривая сама с собой, но достаточно громко, чтобы Оксана услышала из коридора. — Так правильнее. Так честнее.
Вечером она позвала невестку в гостиную. Села напротив, сложила руки на коленях.
— Я должна тебе кое-что сказать. Андрей звонил мне сегодня. Он... — Людмила Петровна выдержала паузу, — он просил передать, что вам нужно расстаться. Не нашёл в себе смелости сказать лично. Ты же знаешь, какой он... мягкий.
Оксана сидела неподвижно. Только руки на подлокотниках кресла сжались до белых костяшек.
— Он так сказал? — голос её был почти спокойным.
— Дословно. Мне очень жаль, дорогая. Правда жаль.
***
Оксана набирала номер Андрея в седьмой раз. Длинные гудки, потом автоответчик. Снова набрала — на этот раз появилось сообщение о недоступности абонента.
Она сидела на краю кровати в их спальне — теперь уже не их — и смотрела на собранные сумки. Руки дрожали, но слёз не было. Только какая-то странная пустота внутри, будто кто-то вынул все органы и забыл положить обратно.
Людмила Петровна появилась в дверях — бесшумная, как всегда.
— Не мучай себя, дорогая. Мужчины не меняются. Если уж решил...
— Но почему он не говорит сам? — Оксана подняла глаза. — Почему через вас?
Свекровь вздохнула — сочувственно, почти матерински.
— Знаешь, была у него одна... увлечённость. Ещё до вас. Марина, дочь моей подруги. Они встречались в университете, потом расстались. А недавно она развелась, и... — пауза была выверена до секунды, — они случайно встретились на конференции. Андрей не хотел тебя ранить. Он слишком мягкий для таких разговоров.
Оксана вспомнила, как муж действительно упоминал какую-то Марину — мельком, в разговоре о студенческих годах. Тогда это казалось неважным.
— Он мне говорил, что вы всегда хотели их свести, — сказала она тихо.
— Глупости. Я хочу только счастья сына. Но раз уж он сам выбрал... Что я могу? Я просто мать.
Людмила Петровна подошла ближе, села рядом. От неё пахло дорогими духами и чем-то ещё — холодным, металлическим.
— Ты молодая, красивая. Найдёшь себе кого-нибудь посвободнее. А здесь... — она обвела взглядом комнату, — здесь ты всегда будешь чужой. Это же очевидно было с самого начала.
Оксана вспомнила их первый вечер в этой квартире. Как Андрей показывал ей комнаты, как смеялся, рассказывая о детских проказах. Как они целовались на кухне, пока свекровь была в магазине. Как он шептал: «Потерпи немного, мы скоро съедем».
Три года она терпела.
— Я хочу услышать это от него, — упрямо повторила Оксана.
— Милая, не унижайся. Если мужчина хочет уйти, его не удержишь. А если пытаешься удержать — теряешь последнее достоинство.
Слова били точно в цель. Оксана вспомнила свою мать, которая годами терпела пьянство отца, уговаривала, плакала, прощала. И в конце осталась одна — жалкая, постаревшая, никому не нужная.
Она встала, взяла сумки.
— Передайте ему... — начала было и осеклась. Что передать? Что она любила его? Что готова была терпеть его мать ради их будущего? Что верила в их семью?
— Ничего не передавайте, — закончила она.
Людмила Петровна проводила её до двери — заботливо, почти нежно. Даже помогла донести сумки.
Когда дверь закрылась, Оксана постояла на лестничной площадке. Потом спустилась вниз, села на лавочку у подъезда. Достала телефон, набрала сообщение Андрею: «Твоя мать сказала, что ты хочешь развестись. Если это правда, хотя бы имей смелость сказать сам».
Сообщение не ушло. Номер был заблокирован.
В квартире Людмила Петровна уже составляла текст записки — почерком, удивительно похожим на почерк невестки:
«Андрей, прости. Я поняла, что нам не быть вместе. Твоя мать права — я здесь чужая. Не ищи меня. Будь счастлив».
***
Андрей вернулся из командировки вечером воскресенья. Усталый, с красными от недосыпа глазами, с сумкой документов и головной болью после перелёта.
Квартира встретила его непривычной тишиной.
— Мама? Ксюш?
Людмила Петровна вышла из кухни — причёсанная, в домашнем платье, с выражением скорбной решимости на лице.
— Сынок, присядь. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Она протянула ему записку. Андрей читал, и с каждой строчкой лицо его становилось всё бледнее.
— Что это значит? Где Оксана?
— Она уехала вчера утром. Собрала вещи и уехала. Я пыталась её удержать, уговаривала подождать тебя, но... — Людмила Петровна покачала головой. — Она была какая-то странная последние дни. Нервная. Срывалась на мне по пустякам.
— Но почему? Мы же... У нас всё было хорошо!
Мать села рядом, положила руку ему на плечо.
— Сынок, я не хотела тебе говорить, но... Она несколько раз уходила куда-то по вечерам. Говорила — к подруге, но голос был неуверенный. И телефон постоянно прятала. Может, появился кто-то?
Андрей достал мобильный, набрал номер жены. «Абонент недоступен».
— Она меня заблокировала?
— Наверное, не хочет объясняться. Знаешь, некоторым проще просто уйти.
Следующие дни прошли как в тумане. Андрей пытался найти Оксану через её подруг, но те отвечали уклончиво — мол, она просила не давать контакты, нужно время. На работе сказали, что она уволилась по собственному желанию.
Через неделю пришли документы на развод.
Людмила Петровна была рядом — утешала, готовила любимые блюда, не лезла с расспросами. Только иногда, словно невзначай, роняла:
— Помнишь Марину Колесникову? Звонила тут, справлялась о тебе. Развелась недавно, говорит, тяжело одной...
Андрей сначала отмахивался. Потом, измученный тишиной и пустотой, согласился встретиться — просто кофе, ничего серьёзного.
Марина оказалась именно такой, как нужно: спокойной, понимающей, не задающей лишних вопросов. Они встречались раз в неделю, потом чаще. Через три месяца она уже иногда оставалась на ночь.
Людмила Петровна расцветала. Накрывала праздничные ужины, рассказывала Марине семейные истории, обсуждала планы на будущее.
Андрей улыбался, кивал, поддерживал разговор. Только иногда, возвращаясь с работы, он останавливался у двери и прислушивался — не раздастся ли изнутри тихий голос Оксаны, напевающей что-то на кухне.
Но за дверью была только тишина.
***
Прошёл год.
С Мариной Андрей встречался два раза в неделю — как по расписанию. Водил её в театр, в рестораны, на выставки. Делал подарки к праздникам. Говорил правильные слова в правильное время. Марина намекала на совместное проживание, но Андрей отвечал уклончиво: «Давай не будем торопиться».
Людмила Петровна видела: что-то идёт не так. Но не могла понять, что именно. Внешне всё выглядело даже лучше, чем она планировала. Сын рядом, невестка подходящая, никаких конфликтов, никакого хаоса.
Только вот взгляд у Андрея стал какой-то потухший. Как у тех сотрудников, которых она видела перед увольнением — вроде работают, выполняют обязанности, но душой уже где-то далеко.
Однажды она нашла его в гостиной — он стоял у окна и смотрел на улицу.
— О чём задумался?
— Да так... Вспомнил кое-что.
— Что именно?
Он помолчал.
— Оксана любила дождь. Всегда говорила, что после дождя дышится легче.
Людмила Петровна поджала губы.
— Забудь её. У тебя есть Марина.
— Да, — согласился Андрей. — Есть Марина.
И отвернулся к окну.
В другом конце города, в съёмной однушке, Оксана заваривала чай. Квартира была маленькой, но своей. На стене висели её фотографии — она увлеклась фотографией после развода. На полках стояли книги, которые она всегда хотела прочесть, но не было времени.
По выходным к ней приходили подруги. Иногда звонили родители из Воронежа — волновались, предлагали вернуться домой. Оксана отшучивалась: «Всё хорошо, мам. Правда».
И это была почти правда.
Только иногда, засыпая, она всё ещё чувствовала рядом чужое тепло. И просыпалась с мокрыми глазами.
Людмила Петровна добилась своего. В её квартире царил идеальный порядок, за столом сидели правильные люди, жизнь текла по установленному расписанию.
Только вот по ночам она всё чаще не могла заснуть. Лежала в темноте и слушала, как в соседней комнате ворочается сын. Как скрипит паркет под его шагами, когда он подходит к окну. Как тихо щёлкает замок, когда он уходит на работу, не дожидаясь завтрака.
Она выиграла. Получила всё, что хотела.
Но почему-то победа имела горький привкус валерьянки, которую она теперь пила каждый вечер.
Рекомендуем к прочтению: