— К чему стремятся все люди? — К счастью. По крайней мере, таков самый первый ответ, который приходит на ум. Мои первые сомнения во всеобщем стремлении к счастью появились, когда еще в подростковом возрасте я начал изучать работы Ницше, одного из самых проницательных умов в истории.
Ницше упорно подчеркивал, что стремление к счастью не принадлежит к числу основных мотиваторов нашего поведения и движущих сил истории. Он считал счастье всего лишь побочным эффектом, своего рода яркими огоньками, которые иногда сопутствуют нам в процессе достижения чего-то по-настоящему важного и при этом более сладостного, чем счастье. В своей блестящей саркастической манере Ницше писал:
«Человек стремится не к счастью; только англичанин делает это» [1].
Мой личный опыт в полной мере это подтверждал: счастье в его расхожем понимании никогда не было одним из моих устремлений. Как и у всех, в моей жизни были эпизоды сильных и приятных переживаний, бурного эмоционального подъема и эйфорического наслаждения. Они были прекрасными и приятными, но возникал парадокс: то, что происходило в эти моменты, не казалось мне чем-то значительным, и мне не особенно хотелось их повторить.
К примеру, я знал, что могу организовать свою жизнь таким образом, что сладостных переживаний в ней будет намного больше, но мне этого не хотелось. Может быть, со мной было что-то не так? Неужели мне не нравилось чувствовать себя счастливым?
Были и другие приятные моменты, и к ним я уже не был равнодушен. Они были спокойнее первых, и чаще всего в них не было мощного эмоционального подъема, чувства комфорта или удовольствия, которые мы привыкли ассоциировать со счастьем. Они были яркими, но по-своему, ибо светили каким-то иным светом, нежели свет положительных эмоций. Это был словно свет «не от мира сего».
Как же они ощущались? Я переживал повышенную ясность восприятия, обострение чувства значимости и реальности происходящего, как будто бы все представлялось в более высоком разрешении, более панорамным и взаимосвязанным. Это могла быть ясность, значимость и реальность боли — неважно. Боль не переставала ощущаться болью, но одновременно с этим она переживалась и как особое тонкое наслаждение.
Это были не эмоции, не телесные удовольствия, а ощущения наполненности и осмысленности, пребывания в ясности и озарении, связи с чем-то большим, творчества и движения, покоя и чистоты. На моем лице в эти моменты не царила блаженная улыбка, и сторонний наблюдатель не смог бы прочитать на нем ни упоения, ни экстаза. Если бы ученые положили меня в МРТ-сканер и исследовали активность разных зон мозга, я подозреваю, что зоны положительных эмоций давали бы довольно слабый отклик в сравнении с яркими эйфорическими переживаниями первой категории. И все-таки это счастье, находящееся по ту сторону эмоций, было намного лучше.
Когда свет высших состояний падал на положительные эмоции, они становились — за неимением лучшего слова — блаженством. Когда свет падал на боль, она не исчезала, но при этом окутывалась ясностью и радостью. Вот эти моменты нравились мне по-настоящему. Их я хотел повторить. Я стремился к тем ситуациям и поступкам, которые их вызывают. Ради них я был готов пойти на хлопоты, лишения и несчастья.
Я продолжил изучать наследие крупнейших мыслителей и духовных практиков в истории, от Платона, Будды и Христа в древности до сравнительно современных западных авторов, таких как Камю, Хайдеггер и Фромм. Хотя порой они говорили о счастье как о высшей ценности (в особенности Аристотель и Будда), это было совершенно непохоже на то, что мы понимаем под счастьем в обыденной речи. Они настаивали на том, что человек стремится не к счастью, а к чему-то совсем другому, что иногда приносит нам счастье, но счастьем тем не менее не является. Это была очень важная оговорка.
Многие люди знали о существовании некоего высшего счастья по ту сторону чувственных наслаждений, но они редко рассказывали об этом достаточно ясно и подробно. Они имели доступ ко всей полноте удовольствий, эйфории, кайфа и комфорта, но упорно отвергали их и выбирали нечто другое. Это другое было так притягательно и сладостно, что ради него они выносили гонения, чужбину, страдания и великие испытания, и это были не мазохисты или безумцы, а те люди, которых наша культура объявила мудрейшими.
Будда рассказывал о своих излюбленных наслаждениях в следующих словах:
«Есть наслаждение по ту сторону чувственных наслаждений, по ту сторону неблагих состояний, которое превосходит даже небесное блаженство. Поскольку я наслаждаюсь этим, я не завидую низшему и не наслаждаюсь низшим» [2].
Тонкие наслаждения, о которых говорил Будда и которые мы будем исследовать дальше, могут сопровождаться эмоциями, однако по своей природе они не эмоциональны. Они сверхэмоциональны, сверхприятны и относятся к особой категории положительных переживаний, для которой нет устоявшегося термина ни в обыденном, ни в научном языке.
Смысл
Первое из доступных человеку тонких наслаждений есть наслаждение смысла. Смысл — это наша связь с широким контекстом мира и участие в нем через деятельность. Мы ощущаем присутствие смысла, когда видим, что мысли, чувства, поступки, планы и события нашей жизни представляют собой не случайный и разрозненный набор элементов, а собираются в цельную картину, подобно кусочкам пазла.
Всякое существо находится в постоянном движении и активно взаимодействует с тем, что вокруг, поэтому смысл никогда не является пассивной связью. Это всегда деятельность в мире, которая по необходимости концентрируется в особых точках притяжения: наших главных ценностях и целях. Мы начинаем по-настоящему чувствовать смысл только в том случае, если добровольно берем на себя достаточно большой объем ответственности. Когда мы ставим перед собой большие внутренние и внешние цели, они пробуждают нашу изначальную творческую природу. Без этих целей у нее нет никаких причин просыпаться: ей будет нечем заняться и не за что зацепиться. Без них у нас нет ни направления для движения, ни причин, чтобы расти.
Смысл пробуждает творческую и динамичную природу человека от дрёмы, так как придает нашему участию в жизни мира конкретную форму и устанавливает связь с его целым. Хаотическая мешанина из разрозненных переживаний и событий, из дней, месяцев и лет упорядочивается вокруг этих силовых линий, притягивается к ним и приобретает значение. Мы чувствуем, что наше прошлое, настоящее и будущее собираются в общий узор.
Благодаря этому ощущению гармонии, единения, наполненности обыденное начинает казаться исключительным, ибо теперь воспринимается не только само по себе в своей самобытной красоте, но еще и через связь с остальными частями рисунка. Мы восхищаемся малой деталью рисунка жизни, малыми событиями и переживаниями каждого дня, а затем, дополнительно к этому, тем, как это малое вписывается в широкий контекст смысла. Видеть целое вместо мешанины из мелких частиц, организовывать хаос и превращать его в порядок — одно из величайших наслаждений, доступных человеку.
Добровольное взятие на себя ответственности оказывает на нас такое стимулирующее воздействие, поскольку большие и значимые цели требуют от нас лучшего, на что мы способны. Чтобы реализовать избранный нами смысл, нам необходимо быть сильными. Только поэтому мы и становимся сильнее. Смысл дает человеку самый мощный импульс к обучению и развитию из всех существующих, в результате чего наши способности и вся наша творческая природа начинают цвести. Через живую связь с тем, что намного больше нас, мы сами становимся больше. Мы начинаем видеть яснее и дальше.
Если же мы не имеем смысла или утрачиваем его, то все начинает сереть и увядать. Горизонт обрушивается, жизненная перспектива скукоживается, мышцы ума и тела становятся дряблыми, и мы сжимаемся до карликовых размеров. Без смысла у нас нет достаточных причин не только для того, чтобы расти и процветать, но и чтобы оставаться на плаву.
Роль смысла становится особенно заметной в экстремальных обстоятельствах, когда наше привычное существование трещит по швам.
Известным воплощением этой истины стала история Виктора Франкла — австрийского психиатра, прошедшего через ад нацистских концлагерей. Оказавшись в условиях, где о счастье или удовольствии не могло быть и речи, он обнаружил, что выживали не самые физически крепкие и даже не самые мужественные и психологически устойчивые люди. Выживали те, у кого ощущение смысла было наиболее сильным. Если им недоставало физической крепости, она у них появлялась. Если им не хватало мужества, смысл позволял им его обрести.
Это и имел в виду Ницше в своем известном афоризме:
«У кого есть “Зачем” его жизни, тот сможет вынести почти любое “Как”».
Мы можем выдержать суровые испытания, лишь если у нас есть убедительный ответ на вопрос, зачем нам вообще прилагать усилия и проходить через них. Давая ответ на важнейший из вопросов, смысл собирает наши силы воедино и приносит постоянное тонкое наслаждение даже посреди тягот и лишений.
Сам Франкл, перенося крайности голода, холода, усталости и постоянных издевательств, держался за образ своей жены и за страстное желание восстановить уничтоженную рукопись своей книги. Чувство ответственности за значимые цели позволило ему совершить то, что казалось невозможным — не просто выжить, но сохранить человеческий облик и внутреннюю свободу. Франкл понял, что как только страдание обретает смысл, оно перестает быть невыносимым. Смысл стал для него «высшей реальностью», которая помогла ему пройти сквозь яростные бури истории и одержать победу духа там, где тело должно было сдаться.
Когда мы сталкиваемся со страданием, страхом, сомнениями, ленью и апатией, эти реакции склоняют нас к тому, чтобы сдаться, бежать или кружить на месте. Так устроены все негативные состояния ума. Если нет ничего, что им противостоит, они полностью завладевают нами и сперва превращают жизнь в ад, а затем лишают ее. Смысл создает движение, которое противоположно основной траектории всех негативных состояний сознания. Он не тянет нас прочь, как это делает страдание или страх, и не приковывает к месту, как сомнение и апатия, а толкает вперед — к тем большим и значимым целям, связывающим нас с миром, в которых он кристаллизуется.
Смысл собирает разрозненные фрагменты жизни и творчески организует их вокруг избранных точек притяжения, и это происходит не только с благоприятными обстоятельствами, но и с ее суровыми уроками, препятствиями и трагедиями. Мощная гравитация смысла втягивает их в себя и интегрирует в общую картину, так что мы начинаем использовать все посланные нам испытания в качестве искусных средств для продвижения по пути.
Болезнь становится для нас периодом остановки, позволяющим заметить то, что мы пропускали в суете. Она обращает нас к важным темам, учит менять свои привычки, принимать новые обстоятельства, мужественно справляться с болью и находить радость по ту сторону боли. Она обнажает хрупкость тела, смертность и непостоянство, пробуждая к более осознанной жизни. Иногда болезнь дает нам дополнительное время для размышлений, в котором мы нуждались, и в этой тишине рождаются важнейшие решения и происходит пересмотр нашего пути.
Задержка превращается в возможность лучше подготовиться к тому, что впереди, и обратить внимание на то, что мы бы пропустили в спешке. Неудача становится учителем, преподающим уроки, которым успех научить не способен. Она отсекает неверные пути, указывая направление к верным. Она развивает в нас устойчивость, которую не может дать ни одна победа, и смирение, без которого невозможна мудрость.
Предательство учит нас лучше разбираться и в себе, и в людях. Оно развивает самостоятельность и внутреннюю опору, которые не могут дать самые надежные отношения, и освобождает от опасных иллюзий. Бедность и лишения развивают изобретательность и закаляют характер, учат нас находить радость в простом и устанавливать контакт с тонкими наслаждениями по ту сторону всяких чувственных наслаждений. Они делают нас менее зависимыми от переменчивой Фортуны. Характер, прошедший проверку лишениями, обладает прочностью, которую не может дать благополучие.
То, как смысл меняет наше отношение к препятствиям и проблемам, можно хорошо понять на примере драматического художественного произведения. Представьте историю человека, который теряет все: работу, семью, положение в обществе и благосостояние. Он оказывается на улице, преданный теми, кому доверял. Наблюдать за этими перипетиями — довольно тягостное занятие, но мы, умудренные опытом чтения, уже предчувствуем, что все эти невзгоды к чему-то ведут. У них есть смысл.
И правда, история продолжается: именно на дне герой впервые остается наедине с самим собой и обнаруживает силы, о которых не подозревал. Он встречает людей, которых никогда бы не встретил в прежней жизни, и один из них становится его истинным другом и учителем. Пройдя через огонь, он возрождается — не к прежнему существованию, а к чему-то неизмеримо более подлинному.
Теперь, оглядываясь на всю историю, мы видим ее совершенно иначе. То, что казалось катастрофой, было путем к обновлению и новому созиданию. То, что выглядело как предательство, было также освобождением от людей, которые тянули его вниз. То, что ощущалось как падение, было спуском вглубь для встречи со своими страхами, слабостями и нерешенными вопросами. Его страдания обретают свое место в узоре, и мы понимаем: не будь хотя бы одного из этих испытаний — не было бы и финального преображения.
Предположим теперь, что главный герой знал бы с самого начала, что его потери и испытания имеют смысл и не просто истязают его, а ведут вперед. Его страдание оказалось бы многократно уменьшенным и озаренным тонкими наслаждениями. Его силы и решимость бы приумножились.
Именно так и работает смысл. Он позволяет нам уже сейчас, а не только после условного «хэппи-энда», увидеть возможности, сокрытые даже в самых сложных обстоятельствах. Он дает нам связь с миром, с будущим, со своим «Зачем», благодаря которой мы преображаем и интегрируем все, что попадается на пути. Мы можем не знать, к чему нас приведут испытания, но, если нас ведет смысл, мы всегда знаем, что от них можно оттолкнуться в своем движении дальше.
Разумеется, смысл не делает нас всесильными и не избавляет от страдания полностью. Как и все люди, Франкл был ограничен в своих возможностях и страдал в бесчеловечных условиях концлагеря. Однако смысл уменьшил его страдание, дал ему новые силы и подарил тонкие наслаждения, которые уравновесили его мучения. В то время, когда все выгоды и грубые удовольствия были побеждены катастрофой жизни, смысл остался непобежденным и, сверх того, окреп.
Смысл способен питать человека лучше хлеба и обеспечивать победу в самых отчаянных обстоятельствах. Еще одно наглядное доказательство этого — история исполнения Седьмой симфонии Шостаковича в блокадном Ленинграде.
К августу 1942 года Ленинград уже пережил самую страшную зиму блокады. Город был истощен, улицы заполнены трупами, а гитлеровское командование будто бы даже напечатало пригласительные билеты на банкет в честь захвата города, назначенный в отеле «Астория» на 9 августа. В этих условиях, когда, казалось бы, все силы должны быть брошены только на физическое выживание, было принято решение, противоречащее логике войны: исполнить в осажденном городе новую симфонию Дмитрия Шостаковича.
Партитуру доставили в город на военном самолете под огнем зениток, как доставляли боеприпасы или медикаменты. Это понималось именно так: музыка была оружием духа, способом заявить врагу и советскому народу, что город не просто жив, но и сохранил человеческий облик и некое высшее ви́дение, выходящее за пределы простых телесных потребностей.
Зимой и весной 1942 года дирижер Карл Элиасберг собрал оркестр из полумертвых людей. Из приблизительно ста музыкантов Радиокомитета в живых на тот момент осталось лишь пятнадцать. По радио объявили призыв: всем музыкантам, кто еще мог держать инструменты, надлежало явиться в Дом радио. Их отзывали даже из окопов. Те, кто пришел, были настолько истощены, что на первых репетициях, длившихся всего по 15–20 минут, у духовиков не хватало дыхания извлечь звук, а один из музыкантов умер прямо по пути в студию, так и не дойдя до репетиции.
С точки зрения биологии, любая трата энергии в таких условиях — самоубийство. Организм, находящийся на грани голодной смерти, требовал лечь, замереть и беречь каждую калорию. И, хотя музыкантам выдавали повышенные пайки, эти истощенные люди были вынуждены вложить в создание гармонии такое количество труда, что немного еды не могло быть для них главной мотивирующей силой. Чувство ответственности перед музыкой и городом, осознание смысла этого действия давало им необычайный прилив сил.
День концерта, 9 августа 1942 года, стал моментом триумфа. Чтобы концерт не прервали бомбежки, командующий фронтом отдал приказ провести операцию «Шквал»: советская артиллерия обрушила на вражеские батареи непрерывный огонь, обеспечив «тишину» в небе над филармонией. Музыку транслировали через уличные громкоговорители по всему городу и, что самое важное, на передовую, чтобы слышали немцы. Враг, ожидавший войти в мертвый город, услышал мощное и сложное симфоническое полотно.
Люди в зале, многие из которых пришли в ватниках, плакали. Они плакали не от горя и не от грубых чувственных удовольствий, а от тех самых тонких наслаждений. В этом холодном и голодном зале они испытывали счастье гораздо более высокого порядка, чем сытость или покой. Они чувствовали, что их страдание не бессмысленно, что они — часть великого акта сопротивления хаосу, и это наполняло их ощущением торжества над катастрофой и непобедимости человеческого достоинства.
Наш последний, но не менее яркий пример — это мексиканская художница Фрида Кало. Ее жизнь была полна несчастий и мучений: полиомиелит в детстве, страшная авария в юности, десятки операций, постоянный корсет и ампутация ноги. Однако ощущение высшего смысла, который она черпала в искусстве, позволило Фриде перенести, интегрировать и трансформировать эту боль. Даже в моменты физических мучений, когда она была прикована к постели, она просила установить зеркало над кроватью и рисовала.
За несколько дней до смерти, испытывая сильнейшие боли, Фрида Кало написала натюрморт с сочными арбузами и вывела на нем ярко-красной краской: VIVA LA VIDA («Да здравствует жизнь»). Viva La Vida, последняя картина Фриды Кало, является идеальной иллюстрацией могущества смысла и того, как именно он преображает нашу жизнь. Когда тело Фриды умирало и страдало, ее дух жил, творил и наслаждался. Это не было грубым наслаждением чувственных удовольствий, комфорта, выгоды, а тонким наслаждением совсем иного порядка — более острым, настоящим, интенсивным.
Тонкие наслаждения дают нам ключ к пониманию героизма и самопожертвования. Было бы ошибкой считать, что человек, который приносит великие жертвы, ничего не получает взамен. Напротив, он получает невероятно много — но не от других, а от самого себя. Он чувствует себя больше, как если бы он вырос до исполинских размеров. Он и вправду становится больше, ярче и подлиннее.
Наслаждение смысла интенсивнее и драгоценнее грубых наслаждений; неудивительно, что многие готовы поставить свою жизнь на кон ради него. Нужно быть очень неамбициозным и невежественным, чтобы стремиться не к реализации смысла, а к накоплению мелких выгод и удовольствий. Смысл дарит нам широту и связь, в то время как выгоды и удовольствия, лишенные присутствия высшей ответственности перед собой и миром, уменьшают нас и фрагментируют. Без смысла даже самое интенсивное удовольствие превращается в плоский и вульгарный кайф, который заставляет человека закатывать глаза и пускать слюни.
Смысл устойчив и делает нас устойчивыми, удовольствия же хрупки и непостоянны. О каких удовольствиях могла идти речь в блокадном Ленинграде? Или в концлагере? Или в тяжелой болезни и лишениях? Даже в самых благополучных обстоятельствах удовольствия приходят и уходят, и чем больше мы гонимся за ними, игнорируя смысл, тем несчастнее становимся. Мы не получаем самого надежного и лучшего из того, что может предложить жизнь.
Мудрейшие люди в истории брали на себя ответственность за самые значимые внутренние и внешние цели, которые они только могли найти, и стремились к реализации смысла, а не к выгоде и удовольствию. Они не были мазохистами и не были равнодушны к радостям жизни. Напротив, они выбирали путь максимального наслаждения жизнью и максимальной пользы себе и другим.
Не следует бояться больших целей. Что страшно, так это их отсутствие, ибо без них мы не можем выбраться из своего кокона. У нас нет ни причин это сделать, ни требуемых для этого сил. Мы так и остаемся нерожденными или в лучшем случае полурожденными гусеницами.
Жизнь в большом настоящем
Но что здесь значит большая цель?…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2025 г.)