Часть 2.
Но история, как река, имела два берега. На другом жили её сыновья. Они-то и стали свидетелями странностей Анны. Мать, прежде тихая и согнутая заботами, вдруг распрямилась. По утрам она напевала старинные песни, тоненько, словно девчонка. Ставила на стол четыре ложки, даже если в доме было трое. А после ужина с миской похлёбки таинственно скрывалась то в подполе, то на сеновале. Но самое пугающее ждало их позже: в глухую ночь она, скинув платье, в одной длинной сорочке, с распущенной косой, хохоча и плача одновременно, кувыркалась в сене, обнимала пустоту и снова смеялась — дико, радостно, одиноко. Мальчишки месяц, другой наблюдали за этим таинственным карнавалом и в ужасе шептались: «С ума спятила мамка… » А наутро она была прежней — усталой, спокойной, только глаза сияли какой-то глубинной, непонятной им синевой.
Не выдержав, они привели бабку, мать Анны. Та выслушала, долго молчала, а потом хмуро вымолвила: «Не с ума, ребятки… Тоска. Она человека крушит, как пустой овин. Тоскуешь по живому или по мёртвому — не важно. Она с катушек сбивает, на тот свет зазывает». Подтверждение нашлось у знахарки в соседней деревне. Та, поглядев в наговорённую воду, буркнула: «Не муж к ней пришёл, а тень грешная. Лик его принял от её горючих слёз. С нечистым живёт. Надо выгонять». И дала бабке заговорённую соль, велев отпаивать дочь трижды, чтобы «вышибить призрачную нежить».
И случилось это в тот самый осенний день, хмурый и слёзный. Как будто пелена спала с Анны. Она не спрашивала ни о чём, только будто враз посерела, съёжилась, стала прозрачной. Счастье испарилось, как роса на ветру. Она снова стала «солдаткой» — той, что ждёт без надежды.
Война откатилась. Поезда везли усталых, израненных мужчин к родным очагам. Дождалась и Анна. Но не того, юного в её памяти, а другого — чужого, с жёстким взглядом и шрамами не только на теле. Он приехал проститься. За ним, в тумане его новой жизни стояла другая женщина, отходившая его после лагерного плена в госпитале. Анна с рыданием бросившись ему на грудь, зашептала про лето, про грозу, про сеновал и три месяца счастья, он отстранил её — не грубо, но твёрдо. Его слова были коротки и ясны, как выстрел: «Этого не было, Анна. Я в плену был. В аду. Не мог я здесь быть. Не придумывай».
Рассказчица смолкла, а потом, глядя куда-то поверх меня, в своё далёкое прошлое, тихо, но с негнущейся внутренней силой сказала:
— Знаете… А я никому не поверю, что это был не он. Это был он. Моё счастье. Моя правда. И эти три месяца… Они были самой настоящей жизнью за все мои восемьдесят лет. Всю остальную жизнь я жила этим воспоминанием, перенося тяготы и трудности которые были в моей судьбе потом.