- Ты отдала мамины серьги? Те самые?
Зинаида Павловна стояла в дверях спальни и смотрела на пустую шкатулку. Бархатное углубление, где много лет лежали серебряные капельки с бирюзой, зияло темным провалом.
Дочь даже не обернулась от зеркала. Продолжала расчесывать свои длинные, выкрашенные в модный пепельный цвет волосы.
- Маргарите на свадьбу нужно было что-то старинное. Традиция такая, мам. Что-то старое, что-то новое. Ты же понимаешь.
- Маргарите? Племяннице твоей подруги?
- Ну да. А что такого? Они все равно в шкатулке лежали, ты их не носила.
Зинаида Павловна прислонилась к дверному косяку. В висках застучало, и она машинально потерла запястье - давняя привычка, когда нервничала.
Серьги достались ей от матери в день, когда та уходила. Мама тогда сняла их с ушей, вложила в ладонь и сказала: «Это единственное, что осталось от твоей бабушки. Береги». Через три дня ее не стало.
- Лена, эти серьги мне мама оставила. Перед самой смертью.
Дочь наконец повернулась. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на досаду , не раскаяние, а именно досада, как у ребенка, которого застали за шалостью.
- Ну мам, ну что ты начинаешь. Маргарита вернет после свадьбы. Или не вернет, какая разница. Это же просто украшения. Старые, немодные. Ты бы их все равно никуда не надела.
Просто украшения. Немодные.
Зинаида Павловна молча вышла из комнаты.
Она сидела на кухне и смотрела в окно. За стеклом начинался октябрь - тот его кусок, когда листья уже облетели, а снег еще не выпал, и город выглядит голым и беззащитным.
Напротив, в доме через двор, горело окно. Зинаида Павловна часто смотрела на него по вечерам. Там жила пожилая женщина, и иногда можно было разглядеть ее силуэт - она что-то делала у стола, потом садилась в кресло, потом вставала и уходила вглубь комнаты. Простые, понятные движения чужой жизни почему-то успокаивали.
- Чай будешь? - Лена появилась в дверях кухни, уже одетая для выхода. Кожаная куртка, узкие джинсы, кроссовки на толстой подошве.
- Нет.
- Мам, ну хватит дуться. Я же не специально, честное слово. Просто Маргарита так расстроилась, что у нее ничего старинного нет, а тут я вспомнила про серьги. Само как-то получилось.
Само получилось. Как и все остальное в их жизни.
Зинаида Павловна вспомнила, как Лена решила сдать ее комнату в старой квартире, ту самую, где она выросла, где на обоях до сих пор остались ее детские рисунки. «Мам, ну ты же все равно там не живешь, а деньги не лишние». Квартиру продали, деньги ушли на ремонт в Лениной новостройке. На обсуждение позвали уже после того, как покупатель нашелся.
Или вот - дачный участок в садовом товариществе. Шесть соток, на которых Зинаида Павловна много лет выращивала клубнику и крыжовник. «Мам, кому нужны эти грядки, ты же не молодеешь. Давай продадим, пока покупатели есть». Продали. На вырученное Лена с мужем съездили отдыхать.
И каждый раз Зинаида Павловна молчала. Думала - ну ладно, дочь же, единственная, надо уступить, не ссориться из-за пустяков.
А теперь серьги.
- Мне пора, - Лена чмокнула воздух у ее щеки. - Вернусь поздно, у девочек посиделки. Суп в холодильнике, разогрей себе.
Дверь хлопнула.
Зинаида Павловна осталась одна.
Она познакомилась с Ниной Федоровной случайно, на следующий день, в поликлинике. Очередь к терапевту тянулась медленно, и они разговорились - сначала о погоде, потом о ценах в аптеке, а потом как-то незаметно перешли к главному.
- Дочь у вас одна? - спросила Нина Федоровна, поправляя воротник своего пальто.
- Одна.
- А у меня сын. Тоже один. Живет со мной, да только я его почти не вижу. Работа, жена, какие-то свои дела. Прихожу домой - он на диване с телефоном. Ухожу - он на диване с телефоном. Иногда кажется, что я там вроде предмета мебели. Шкаф и я - существа одного порядка.
Она засмеялась, но Зинаида Павловна расслышала в этом смехе горькую ноту.
- А вы с дочерью как?
- Я - с ней. А она - сама по себе, - ответила Зинаида Павловна и сама удивилась точности этих слов.
Они обменялись телефонами. Договорились как-нибудь попить чаю.
Перемена случилась в субботу.
Лена вернулась домой веселая, раскрасневшаяся с мороза, с пакетами из торгового центра.
- Мам, представляешь, такие скидки! Я себе два свитера взяла и тебе шарф присмотрела. Симпатичный такой, бежевый. Правда, не купила - денег не хватило. Но ты можешь сама съездить, там еще должны остаться.
Зинаида Павловна сидела за столом с книгой. Рядом стояла чашка, на блюдце лежало печенье.
- А обед? - Лена заглянула на плиту. - Ты не готовила?
- Нет.
- Как нет? - дочь застыла с пакетами в руках. - А я думала, ты щей наваришь, как обычно. Мам, ну суббота же, выходной. Ты всегда по субботам готовишь.
- ГотовиЛА, - сказала Зинаида Павловна, не поднимая глаз от страницы. - Теперь не буду.
- Это что, из-за сережек? - Лена опустила пакеты на пол. - Мам, ну сколько можно?
- Не из-за сережек. Из-за того, что ты не спросила. Ни разу в жизни не спросила.
Она закрыла книгу, посмотрела на дочь.
- Квартиру мою продала - не спросила. Дачу - не спросила. Куда ехать на праздники, где ремонт делать, что выбрасывать, что оставлять - ни разу не поинтересовалась моим мнением. Я для тебя - обслуживающий персонал. Который варит щи и не путается под ногами.
Лена прислонилась к холодильнику.
- Мам, ну ты преувеличиваешь.
- Может быть. А может, и нет.
Зинаида Павловна поднялась, унесла чашку к раковине, вымыла ее не торопясь, вытерла полотенцем.
- Я к Нине Федоровне. Вернусь к вечеру.
- К какой еще Нине Федоровне?
- К подруге.
- С каких пор у тебя подруги?
Зинаида Павловна не ответила. Надела пальто, обмотала шею шарфом - старым, своим, не бежевым - и вышла.
Нина Федоровна жила в том самом доме напротив. В той самой квартире с окном, на которое Зинаида Павловна смотрела по вечерам. Узнав об этом при второй встрече, обе долго смеялись - какое совпадение, какая нелепость, какая странная шутка судьбы.
- А я ведь тоже на ваше окно смотрела, - призналась Нина Федоровна, разливая чай по чашкам. - Думала: там живет женщина, и у нее, наверное, все хорошо. Семья, дочка заботливая, внуки на подходе. А у меня - вот, пусто.
- У меня тоже пусто, - ответила Зинаида Павловна. - Только я не сразу это поняла.
Они сидели у окна, пили чай, и за стеклом медленно падал первый снег. Не октябрьский, скудный, а уже ноябрьский - настоящий, густой, укрывающий голую землю.
- Знаете, я вчера сказала, что больше не буду им ужины готовить, - проговорила Нина Федоровна задумчиво. - Они к этому так привыкли - приходят вечером, а на столе уже накрыто. Садятся, едят, телевизор смотрят, посуду в раковину ставят и расходятся. Спасибо говорят через раз. Вчера прихожу с работы - а дома уже картошку пожарили, сами, первый раз за три года. И сын спрашивает: мам, ты как себя чувствуешь?
- И как?
- Странное ощущение.
Зинаида Павловна кивнула. Она понимала.
Три дня Лена ходила надутая. Разговаривала односложно, демонстративно питалась йогуртами и бутербродами, громко хлопала дверьми.
На четвертый позвонил зять - Игорь, муж Лены, мужчина обычно молчаливый и незаметный.
- Зинаида Павловна, что у вас там происходит? Ленка психует, ничего толком не объясняет. Говорит, вы ее игнорируете.
- Я не игнорирую. Я просто перестала делать то, чего от меня ждут по умолчанию.
Игорь помолчал.
- Это из-за сережек, да? Она рассказала.
- Не только из-за сережек. Из-за всего.
Он вздохнул в трубку.
- Я поговорю с ней.
Лена пришла вечером пятого дня. Зинаида Павловна сидела в кресле, вязала - забытое занятие, которое вдруг вспомнилось и потянуло. Пальцы еще помнили петли, движения обретали прежнюю легкость.
- Мам, - дочь остановилась посреди комнаты. В руках она держала что-то завернутое в носовой платок. - Я съездила к Маргарите. Забрала.
Она развернула платок. На ладони лежали серьги - те самые, серебряные капельки с бирюзой.
Зинаида Павловна отложила вязание.
- Маргарита не хотела отдавать, - продолжала Лена, и голос у нее подрагивал. - Сказала, что уже привыкла, что это ее талисман теперь. А я ей объяснила, что это мамины. То есть твои. То есть бабушкины. В смысле - твоей мамы. И что я не имела права их забирать без спроса.
Она замолчала, переступила с ноги на ногу.
- Я много думала эти дни. Игорь со мной разговаривал, долго так, мы давно так не разговаривали. Он сказал, что я с тобой обращаюсь как с приложением к хозяйству. Я сначала обиделась, а потом - как-то дошло. По кусочкам. Квартиру вспомнила, дачу вспомнила, обои эти твои с рисунками. Ты ведь плакала тогда, когда мы ключи покупателям отдавали. А я думала - это так, сантименты.
Зинаида Павловна смотрела на дочь. На ее растрепанные пепельные волосы, на следы от стертой туши под глазами, на то, как она прижимает к груди серьги в носовом платке - неловко, по-детски почти.
- Сядь, - сказала она.
Лена села рядом, на подлокотник кресла.
- Знаешь, - Зинаида Павловна взяла серьги, повертела в пальцах, - мне не украшения важны. Мне важно, чтобы ты видела меня. Не ту, которая щи варит и вещи с антресолей достает. А меня - человека со своей жизнью, со своими желаниями, со своим прошлым.
- Я буду стараться, - прошептала Лена. - Правда буду.
- Я знаю.
Они помолчали. За окном темнело, и в доме напротив загорелось знакомое окно.
- А это кто там живет? - спросила Лена.
- Моя подруга. Нина Федоровна.
- Можно я с ней познакомлюсь?
- Можно. Но сначала - поставь чайник. И достань то печенье, которое ты на прошлой неделе принесла. Будем пить чай вместе. По-настоящему вместе.
Лена поднялась, и на ее лице промелькнуло что-то новое - не послушание, а что-то похожее на благодарность. Она ушла на кухню, загремела посудой, и скоро по квартире поплыл запах заваривающегося чая.
Зинаида Павловна надела серьги. Серебро холодило мочки ушей, бирюза тихонько покачивалась при каждом движении.
В окне напротив силуэт Нины Федоровны двигался по комнате - вечерние, привычные, понятные движения. Чужая жизнь, ставшая близкой.
Зинаида Павловна улыбнулась и пошла на кухню - помогать дочери накрывать на стол.