- Что ты здесь делаешь?
Николай стоял посреди участка с лопатой в руках, и лицо его вытянулось так, будто Вера застала его с любовницей. Хотя какая любовница - вокруг только грядки, покосившийся сарай и яблони, которые он сам сажал еще при советской власти.
- Приехала вот, - сказала она, ставя сумку на крыльцо. - Имею право.
- Предупредила бы.
- Зачем? Чтобы ты успел спрятать свою тайную жизнь?
Он промолчал. Воткнул лопату в землю и пошел к колодцу мыть руки. Вера смотрела ему в спину - сутулую, незнакомую какую-то - и думала: когда он успел стать таким?
Месяц назад все еще казалось нормальным. Ну, почти нормальным.
Вера проснулась в субботу от того, что Николай гремел в прихожей. Шесть утра, за окном серое апрельское небо, а он уже в куртке, с рюкзаком через плечо.
- Ты куда в такую рань? - спросила она, выходя из спальни.
- На дачу. Там забор повалился после зимы, надо чинить.
- Может, вместе поедем? Я бы тоже проветрилась.
Он замялся. Прикусил губу, жест, который Вера за тридцать лет брака изучила досконально. Значит, сейчас будет врать.
- Там грязь сплошная, тебе не понравится. И делать тебе там нечего, я работать буду.
- Я могла бы приготовить обед. Ну или просто посидеть на воздухе.
- Верунь, ну правда, - он уже открывал дверь. - В другой раз, ладно?
Дверь закрылась. Вера стояла в коридоре и слушала, как его шаги удаляются по лестнице. Лифт в их доме не работал третий месяц, но Николай ни разу не пожаловался, бегал по ступенькам, как мальчишка. А ведь ему уже много лет, и колени болят, и давление скачет.
Для дачи, значит, силы есть. Для нее - нет.
Вернулся он поздно вечером, уставший, молчаливый. Поел, что она приготовила, буркнул «спасибо» и завалился спать. Воскресенье прошло так же: подъем в шесть, рюкзак, дверь. Вера даже не пыталась напроситься, знала, что бесполезно.
В понедельник она позвонила Рите.
- Твой хоть дома бывает?
- Бывает, - подруга хмыкнула в трубку. - Лежит на диване, как памятник. Телевизор смотрит. Я уже мечтаю, чтобы он куда-нибудь делся.
- А мой делся. На дачу. Каждые выходные, с апреля. Уезжает в шесть утра, возвращается к ночи. Меня с собой не берет.
- Может, у него там женщина?
Вера похолодела. Эта мысль уже однажды приходила ей в голову - ночью, когда она лежала одна в их большой кровати и слушала тишину пустой квартиры. Но вслух она ее не произносила, будто боялась, что слова сделают ее реальной.
- Не говори глупостей, - сказала она резче, чем хотела.
- Я серьезно. Приедь без предупреждения, да проверь.
Вера отмахнулась тогда. Глупости, действительно. Николай и женщина? Он же неуклюжий, молчаливый, совершенно не умеет ухаживать. Да и кому он нужен, пенсионер с больными коленями и вертолетным храпом?
Но мысль засела. И росла, как сорняк на тех самых грядках.
Вторые выходные мая. Николай снова засобирался на дачу.
- Я с тобой, - сказала Вера, не спрашивая, а утверждая.
Он вздрогнул.
- Зачем?
- Хочу посмотреть, как там сейчас. Мы же вместе дачу покупали, помнишь? Я тоже имею право там бывать.
- Вер, ну там правда нечего делать. Я работаю, ты будешь скучать.
- Тогда поработаю вместе с тобой.
Николай смотрел на нее долго, и во взгляде его было что-то странное. Не раздражение, не злость, а скорее страх. Будто она собиралась вскрыть какой-то его секрет.
- Ладно, - сказал он наконец. - Собирайся.
Ехали молча. Электричка была полупустая, за окном тянулись весенние поля. Раньше они любили такие поездки - болтали, смеялись, Николай рассказывал анекдоты, а она притворно сердилась. Теперь между ними висело напряжение.
На даче Вера поняла, почему муж не хотел ее брать. Не потому что там женщина. И не потому что грязь.
Просто там был другой Николай.
Он ходил по участку хозяином, разговаривал с соседом через забор, смеялся чему-то. Руки его двигались уверенно, он деловито чинил калитку, подвязывал ветки, таскал землю. Он насвистывал. Насвистывал, господи. Вера не помнила, когда слышала это в последний раз.
А потом пришла соседка, сухонькая женщина лет семидесяти, с корзинкой в руках.
- Коленька, я тебе пирожков принесла!
Вера окаменела. «Коленька»? Да так его даже мать не называла.
Николай взял корзинку, улыбнулся, и улыбка эта была такая теплая, такая искренняя, что у Веры перехватило дыхание. Когда он последний раз так ей улыбался?
- Спасибо, Галина Петровна. А это вот Вера, жена моя.
Соседка оглядела ее с ног до головы, кивнула сдержанно.
- Наслышана. Редкая гостья, значит.
Вечером, в электричке, Вера молчала. Николай тоже. Но теперь молчание было другим, не напряженным, а каким-то хрупким.
- Хорошие пирожки у Галины Петровны, - сказала она наконец, - Ты часто у нее угощаешься?
- Она одинокая. Муж умер, дети далеко. Ей приятно о ком-то заботиться.
- А тебе приятно, чтобы о тебе заботились?
Он посмотрел на нее, и в глазах его мелькнуло что-то - вина? Раскаяние?
- Вер, ты не так поняла.
- Да я вообще ничего не понимаю, если честно, - она отвернулась к окну.
После этой поездки стало только хуже. Вера варила ему борщи, стирала его рубашки, а внутри все сжималось от обиды. Он по-прежнему уезжал каждые выходные. Возвращался усталый, довольный. Пах дымом, землей, яблоками. Пах чужой жизнью.
Рита говорила: разводись.
Вера качала головой. Развод это для молодых. В их возрасте люди терпят. Доживают. Так принято.
Но терпеть становилось все труднее.
В конце мая позвонил Антон, их сын. Жил он в другом городе, звонил редко, ибо работа, семья, вечная занятость.
- Мам, как вы там?
- Нормально, - ответила Вера. - Отец на даче, как обычно.
Что-то в ее голосе, видимо, насторожило сына.
- Вы поругались?
- Нет. Мы вообще не разговариваем.
- В смысле?
И Вера рассказала. Про выходные, про соседку с пирожками, про чужую улыбку мужа. Про то, как она чувствует себя лишней в собственной жизни.
Антон слушал молча. А потом сказал:
- Мам, ты знаешь, что отец год назад хотел записаться в хор?
- Что?
- В хор. При доме культуры. Он всегда петь любил, ты же помнишь. А ты сказала, глупости, в твоем возрасте петь, люди смеяться будут.
Вера нахмурилась. Смутно припоминала что-то такое, Николай упоминал какой-то хор, а она отмахнулась. Ей тогда было не до того: Антон разводился, внуки болели, она моталась помогать.
- И что?
- И то, мам. Он не записался. И в шахматный клуб не пошел. И на рыбалку с соседом. Ты каждый раз говорила, некогда, глупости, что люди подумают. А дача - это единственное место, где ты ему не указываешь, как жить.
Вера молчала. Внутри шел болезненный процесс.
- Ты хочешь сказать, что это я виновата?
- Я хочу сказать, что вы оба виноваты. Он не умеет говорить, а ты не умеешь слушать.
После разговора с сыном Вера просидела на кухне до темноты.
Она вспоминала. Как отчитывала Николая за «дурацкие» увлечения. Как вздыхала, когда он включал музыку. Как зудела - посуду помой, полку почини, в магазин сходи. А на его «давай в кино сходим» отвечала - некогда, устала, в другой раз.
Другой раз так и не наступал.
Может, дача - это его «другой раз»?
В следующую субботу Вера встала в пять утра. Когда Николай вышел из спальни с рюкзаком, она уже стояла в прихожей. Одетая, с термосом в руках.
- Ты чего? - он замер.
- Еду с тобой.
- Вер…
- Мне, - она сглотнула, - мне надо кое-что тебе сказать. И я хочу сказать это там. На твоей территории.
Он смотрел на нее долго. Потом кивнул.
На даче пахло черемухой. Вера вспомнила, как они сажали этот куст - еще молодые, еще влюбленные. Николай все переживал, что не приживется, а она смеялась.
Теперь куст разросся, закрывал полнеба.
- Ты строишь что-то? - спросила она, заметив за сараем сложенные доски.
Николай замялся. Снова прикусил губу.
- Беседку.
- Беседку?
- Ну да. С лавочками. И столиком. Чтобы можно было сидеть, чай пить. Смотреть на закат.
- Для кого?
Он помолчал. Потом сказал тихо, не глядя на нее:
- Для нас. Думал, закончу строить и тебя приглашу. Сюрприз хотел сделать.
Вера стояла среди грядок, и слезы текли по щекам. Она даже не пыталась их вытирать.
- Дурак ты, - сказала она. - Дурак старый.
- Знаю.
- Я думала, ты меня бросил. Думала, у тебя тут другая женщина. А ты беседку строишь.
- Вер, - он подошел ближе, неловко, как подходят к дикому зверю. - Я просто хотел что-то свое. Понимаешь? Что-то, что только мое. Где я не пенсионер, не бывший инженер, не дед. Где я просто Колька, который может яблоню посадить и забор починить. И чтобы никто не говорил, что это глупости.
- А я говорила что ли?
- Говорила. Много раз.
Она вспомнила и ее обожгло стыдом.
- Антон звонил, - сказала она. - Рассказал про хор.
Николай вздрогнул.
- Это было давно.
- Почему ты не настоял?
- А что бы это изменило?
Молчание. Черемуха качалась на ветру, роняя белые лепестки.
***
Через неделю Николай пришел домой с листовкой. Хор при доме культуры набирал участников.
- Пойдешь? - спросила Вера.
- Пойду.
И он пошел. А Вера больше не говорила, что это глупости.