Вторая часть большого интервью с Тони Бэнксом, касается в основном сольного творчества, а также включает ответы на вопросы. Один из них - почему группа не стала приглашать на сцену Гэбриэла на свой последний концерт в Лондоне.
Крис Уэлч: У вас также была возможность записать сольные альбомы.
Тони Бэнкс: Да, было дело.
Крис Уэлч: Вам нравилось этим заниматься из‑за свободы?
Тони Бэнкс: Я вообще обожал процесс записи. А вот выпускать альбомы мне не очень нравилось — получалось немного разочаровывающе.
Первый сольник, A Curious Feeling, я сделал после Wind & Wuthering. Мне очень нравилась песня One For The Vine, и я решил развить её идею: превратить в целую историю на альбоме. Так и получилось. Мне казалось, что звучит неплохо.
Альбом вышел, когда мы писали Duke, и сразу попал на 20‑е место в чартах. На следующей неделе — 21‑е, а потом исчез совсем. А примерно через месяц вышел сольник Майка — и сразу на 10‑е. Так что, думаю, Фил немного «перетянул одеяло» на себя. Это было ещё до Mike & The Mechanics, тогда Майк выпустил свой первый сольник, очень хорошую песню.
Я ожидал, что больше поклонников Genesis проникнутся моим первым альбомом, он ведь очень похож на музыку группы.
Клип на This is Love - получилось не идеально, но терпимо
Крис Уэлч: Вы пели на The Fugitive?
Тони Бэнкс: Да, пел. На то было несколько причин. После A Curious Feeling у меня возникла небольшая проблема с идентичностью: я ведь не певец.
Однажды я получил чудесное письмо — точнее, записку — от Пита Таунсенда. Она была написана на обычной бумаге. Он писал, как ему понравился альбом и мой голос. У меня не хватило духу сказать ему, что я там не пел.
Потом, спустя несколько лет, я упомянул об этом при встрече, и он спросил: «Почему, чёрт возьми, ты мне не ответил?» Я сказал: «Потому что ты так хвалил мой голос». Получилось забавно.
А потом я подумал: «Ладно, попробую спеть на The Fugitive». Раньше я записал демо‑версию Keep It Dark, и она звучала неплохо. Решил: «Попробую, посмотрю, через что я заставлял проходить других все эти годы».
Старался делать песни попроще, чтобы их было легче петь, и избежать проблем с идентичностью. В общем, я остался доволен.
Странно, но Stiff Records очень хотели выпустить альбом, пока не увидели меня.
Крис Уэлч: В смысле?
Тони Бэнкс: Я пришёл в большом пальто, с шарфом и с длинными волосами — совсем не то, что им было нужно. Stiff Records тогда были очень модными и «хипстерскими», а их главным артистом была Madness. Я, честно говоря, не очень люблю Madness, так что был даже рад такому исходу.
Их привлекала музыка, но они не знали, что со мной делать: с чего начать, что исключить первым. В итоге я вернулся к Charisma — к Тони Страттон‑Смиту. Он был очень добр, принял меня обратно и выпустил альбом. Конечно, он не имел успеха.
Но есть что‑то в том, чтобы петь свои песни, даже если ты не величайший вокалист. Возьмём, к примеру, Боба Дилана или Боба Гелдофа — у них не самые выдающиеся голоса, но когда они поют своё, это работает. На моём альбоме тоже есть пара моментов, где это получилось.
Крис Уэлч: Хотели бы вы петь вживую на сцене?
Тони Бэнкс: Я даже не хотел петь на своём альбоме, не то что на сцене. Я снял клип, и по нему видно, что мне это не очень нравится.
Вся эта сторона дела мне не близка. Я понимал, что могу спеть нормально, но выходить перед публикой — не моё. Я довольно замкнутый человек, слишком застенчивый для такого. Это просто не моё.
Мы попробовали с песней This Is Love: я спел её и снял клип. Получилось, скажем так, не идеально, но терпимо.
Крис Уэлч: Всё равно приятно, что вы это сделали и осуществили задуманное.
Тони Бэнкс: Наверное, да. Частить уж с этим не стал. Лишь на одной‑двух песнях в последующих альбомах — и только на тех, что казались мне забавными.
Потом я решил вернуться к работе с профессиональными вокалистами: когда у тебя были такие исполнители, как Фил и Питер, нет смысла отказывать себе в хорошем голосе. Поэтому в дальнейших альбомах я снова искал сильных певцов.
Seven, Six, Five... не спрашивайте, как назову следующий альбом
Крис Уэлч: И, разумеется, в последние годы вы писали музыку для кино, насколько я понимаю…
Тони Бэнкс: Ну, не совсем для кино! Хотя кое‑что такое было, и не слишком удачно. Меня изначально наняли писать музыку к фильму 2010 — продолжению 2001. Я познакомился с режиссёром Питером Хайамсом: он очень любил то, что я написал для малоизвестного фильма The Shout. Он даже мог напеть мои темы — а они довольно сложные для пения. Я подумал: «Он действительно ценит мою работу».
Я решил, что это будет легко: такую музыку я могу сочинять во сне. Написал несколько фрагментов, и режиссёру ничего не понравилось. Продюсеру, наоборот, всё зашло, но решал не он. Мои наброски казались слишком сырыми, скорее намечали идеи, чем давали готовый материал. Я попробовал ещё пару вариантов — безрезультатно. В итоге меня отстранили и наняли Джеймса Хорнера, что, наверное, было разумным решением.
Оказалось, все хотели оркестровую партитуру, а режиссёр мне этого не сказал. Ему нужна была более эксцентричная музыка. Вот так завершился мой первый опыт киномузыки. Потом я написал музыку ещё к двум‑трём фильмам — и тоже не слишком удачно.
Был ещё проект с Майклом Уиннером — The Wicked Lady. Именно он меня привлёк к этому проекту. Уиннер работал над альбомом — по‑моему, с Джоном Полом Джонсом или кем‑то в этом роде. Ещё он снимал фильм либо с ним, либо с Джимми Пейджем — с кем‑то из них двоих.
Крис Уэлч: Джимми Пейдж вроде .
Тони Бэнкс: Ну да. Меня порекомендовал человек из Atlantic: «Почему бы не попробовать Тони?» Мы с Уиннером хорошо поладили. У меня была незадействованная мелодия из The Fugitive — я посчитал её симпатичной, и Уиннеру она понравилась. На её основе мы создали музыку к фильму, я дописал ещё несколько фрагментов.
Сам фильм, честно говоря, получился слабым, хотя актёрский состав фантастический: Фэй Данауэй, Алан Бейтс… Глядя на каст, ждёшь шедевра. Сейчас картина известна в основном из‑за сцены порки: Фэй Данауэй хлещет полуобнажённую девушку, которая позже снялась в Star Trek: The Next Generation. Так что у фильма есть своя нишевая аудитория.
Но вернёмся к вашему вопросу: с тех пор я писал оркестровую музыку. Выпустил три оркестровых альбома — Seven, Six и Five. Если сделаю ещё один — не спрашивайте, как назову.
Крис Уэлч: Вы сами писали все аранжировки?
Тони Бэнкс: Не совсем. Я готовил демо‑версии разной степени проработки, особенно для последнего альбома Five, где многие аранжировки уже были чётко обозначены. Работал с аранжировщиками: Саймоном Хейлом на первом альбоме, Полом Инглишби — на втором, Ником Ингманом — на третьем. Все они прекрасные профессионалы, привносили своё видение. Пол, например, добавил много интересного во второй альбом.
Писать партитуру для оркестра — большая работа. Можно сделать простой вариант, и некоторые произведения остались почти такими, как в моих демо. Но когда музыка усложняется, я предпочитаю привлекать специалистов, которые лучше понимают оркестр. На втором и третьем альбомах они же выступали дирижёрами — это сильно помогало контролировать звучание.
Опыт был замечательным. Мне кажется, альбомы становились всё лучше, но, как и в случае с сольными работами, продавались всё хуже. Сложно пробиться сквозь шум: уверен, многие авторы пишут отличную музыку, которая остаётся незамеченной. Так происходит со всеми.
Я верю, что если люди услышат мои оркестровые работы, им понравится. Просто мир переполнен контентом — как достучаться до каждого? Особенно горжусь третьим альбомом: он вырос из моих фортепианных демо, которые стали основой для оркестровки. В итоге звучание максимально близко к изначальному замыслу. В ранних работах иногда происходили отклонения.
Крис Уэлч: Полагаю, ваши родители любили классическую музыку?
Тони Бэнкс: Мама — да, а отец был совершенно немузыкален. Он терпеть не мог музыку. В детстве у нас была гостиная с проходной зоной, чтобы подняться наверх, нужно было пройти через неё. Я постоянно играл на пианино, наверняка всех раздражал. Переигрывал бесконечные песни The Beatles, а отец проходил мимо, зажав уши руками.
Позже, когда у нас появились успехи, он начал гордиться. Заходя в музыкальные магазины, говорил: «Это мой сын, знаете ли». Мама была музыкальна, но не могла играть без нот. Поразительно: уберите партитуру, и она не вспомнит мелодию, даже если играла её тысячу раз.
Я — полная противоположность: ненавижу ноты перед глазами, хочу свободно менять музыку. Но влияние мамы ощущалось: я рос на классической музыке и мюзиклах.
Крис Уэлч: Малер?
Тони Бэнкс: Малер появился позже. Мы со Стивом ходили на Death in Venice и восхитились музыкой: «Что это?» Тогда Малер ещё не был знаменит. В фильме использовали Adagietto из Пятой симфонии. Мы пытались найти запись, но саундтрек к Death in Venice ещё не вышел. Я пошёл в музыкальную библиотеку, но Пятой симфонии не нашёл, взял Четвёртую и другие. Это было поразительно. Вскоре Малер стал культовым композитором.
А про мюзиклы: в детстве мы слушали Rodgers & Hammerstein. Я обожаю Ричарда Роджерса. Он гениально вплетал увеличенные и уменьшенные аккорды в мелодии, делая их естественными. В The Sound of Music уже в первые 10 секунд звучит уменьшенный аккорд — мне это очень нравится.
Ещё любил West Side Story (Бернстайн) и My Fair Lady (Лернер и Лоу). Эти альбомы были у нас дома, я часто их проигрывал. Мюзиклы вдохновляли меня наравне с поп‑музыкой — они казались более изысканными и глубоко трогали.
Многие говорят: «Не могу слушать свои записи!», а я же этого не стесняюсь
Крис Уэлч: Вы по‑прежнему получаете удовольствие, играя на фортепиано дома — просто для себя?
Тони Бэнкс: Да, иногда играю. Порой чувствую, будто меня вынуждают писать музыку — даже когда нет настроения. Это странно. Сейчас я играю меньше, чем раньше. Был период, когда я не прекращал играть почти никогда, а теперь всё зависит от настроения: бывают дни, когда провожу за инструментом много времени, а бывают — когда выхожу в сад полоть грядки. Многое зависит от погоды. Если на улице хорошо, я предпочитаю быть на свежем воздухе. Этим летом стояла отличная погода — так что сочинительство почти не продвигалось.
Крис Уэлч: Думаю, многие в зале хотели бы задать вам вопросы. Но коротко: что вы считаете своим главным достижением в Genesis? Какой альбом Genesis вам больше всего нравится? Понимаю, вопрос непростой.
Тони Бэнкс: За годы я давал разные ответы, но всегда особенно любил Duke. В нём есть какая‑то позитивная, воодушевляющая энергия. Очень ценю песню Duchess — она лаконична, но отлично вписывается в масштаб Genesis.
Ещё мне нравится Wind & Wuthering: там много моих работ. Я вообще люблю свою музыку — в отличие от актёров, которые говорят: «Не могу смотреть свои фильмы». Я слушаю свои записи и думаю: «Отлично!» И не вижу причин этого стесняться.
Из ранних альбомов выделяю Selling England By The Pound. А из поздних — Invisible Touch и We Can’t Dance: в них есть что‑то очень цельное.
Недавно я переслушал одну из песен с We Can’t Dance — Since I Lost You. Раньше я её как‑то упускал из виду. Я написал последовательность аккордов и сыграл на фортепиано, а Фил наложил текст — он посвящён смерти сына Эрика Клэптона. Песня очень трогательная, простая по форме, но не примитивная. Иногда спустя годы находишь то, что когда‑то недооценил. А вещи, которые казались шедеврами, порой разочаровывают.
Крис Уэлч: Когда музыканта спрашивают, ушёл ли он на покой, он обычно отвечает: «Нет». Вы ведь тоже не ушли из музыки, верно?
Тони Бэнкс: Можно всегда сказать, что не ушёл, — ведь никто не знает, чем ты занимаешься. Как писатели говорят: «Я между проектами». Я не исключаю, что в будущем сделаю что‑то ещё. Например, недавно работал с Брайаном (он здесь присутствует).
Крис Уэлч: Хотел спросить об этом.
Тони Бэнкс: Всё вышло случайно. Ричард Макфейл упомянул, что Брайан хочет попробовать что‑то сделать. Он прислал мне книгу Джека Керуака The Haunted Life и несколько идей для текстов. Я сел и написал музыку в духе книги — не в стиле прогрессив‑рока, а скорее как атмосферную пьесу. Это было год или два назад. Мне нравятся такие небольшие проекты: в них нет особой ответственности — всё на стороне исполнителя. Брайан в итоге использовал моё демо, видимо, потому что оно оказалось удачным.
Крис Уэлч: Вам понравилась их музыка? Они ведь в каком‑то смысле вдохновлялись британским прогрессив‑роком.
Тони Бэнкс: Я послушал остальной альбом — там есть пара отличных треков. Мне они нравятся куда больше, чем современная поп‑музыка. Сейчас многое сводится к текстам, аранжировкам и вокалу, но базовые аккордовые последовательности часто банальны.
А в работе Брайана есть разнообразие — это ценно. Уверен, многие авторы делают интересные вещи, но у меня уже нет былой энергии, чтобы их искать. В 1960‑х я активно открывал новое: помню, купил первый сингл Дэвида Боуи Can’t Help Thinking About Me, услышав его по радио. Он меня зацепил — и я следил за Боуи всю его карьеру. Тогда меня привлекали нестандартные аккорды, нешаблонные решения.
Ведущий: Простите за вмешательство, но мы обещали зрителям короткую сессию вопросов и ответов.
Тони Бэнкс: Да, конечно.
Аудитория: Спасибо, что пришли. Вопрос о A Curious Feeling: были ли там фрагменты из других материалов Genesis, которые вы переработали?
Тони Бэнкс: Не совсем. Единственное исключение — вступительная пьеса From The Undertow. Изначально она задумывалась как часть вступления к песне Undertow, но я полностью её перестроил и изменил акценты. В середине From The Undertow можно услышать тему, которая перекликается с припевом Undertow. Остальное — новые работы.
В те годы меня часто спрашивали: «Вы оставляете что‑то для Genesis?» Но это были просто следующие композиции, которые я написал. Будь они частью альбома Genesis, они бы звучали иначе — из‑за других музыкантов, вокалистов и т. д. Но ничего не оставалось «про запас». Конец 1970‑х был для меня очень продуктивным: я много сочинял, и идеи лились потоком.
У меня до сих пор больше волос, чем у Питера. Это очень важно
Аудитория: Вы упоминали работу с Питером в Real World. В сети есть трогательное фото вас двоих. Возможен ли новый творческий союз с Питером?
Тони Бэнкс: Вряд ли. Мы оба сильно изменились. Мы хорошо ладим, у нас до сих пор много общего во вкусах, но я не вижу смысла в таком сотрудничестве. Питер успешно занимается своим делом — ему не нужен я рядом.
Я никогда ничего не исключаю, но не советую ждать. В моей музыкальной жизни случалось много неожиданного — я просто принимаю то, что происходит, и смотрю, куда это ведёт. Короче, сильно не надейтесь.
Аудитория: Должно быть, было невероятно приятно работать с ним все эти годы.
Тони Бэнкс: У меня до сих пор больше волос — а это очень важно! Мы по‑прежнему отлично ладим. Забавно: несмотря на невероятный успех, который он снискал за эти годы, Питер почти не изменился. Ну, разве что стал увереннее в себе — но в остальном остался тем же застенчивым парнем, каким был всегда. У него всегда имелось преимущество.
Мы с Питером много чего делали вместе. Я тогда был довольно мрачным, замкнутым и оттого не слишком располагающим к себе. А Питер — застенчивым, и девушкам это нравилось: он казался таким уязвимым. К тому же он был очень хорош собой — или даже очень красив, пожалуй. В каком‑то смысле с таким другом было непросто: все девушки доставались ему. Но мы прекрасно ладили.
При этом мы часто спорили на работе. Питер мог долго мучиться над чем‑то, оттачивать детали. А я всегда стремился закончить как можно быстрее и перейти к следующему делу. Из‑за этого между нами порой возникали трения. Но мы написали вместе много отличных вещей — так что время было замечательным.
Аудитория: Спасибо. Тони, вы подробно рассказывали об альбомах Genesis — но ни разу не упомянули Calling All Stations. Как вы лично оцениваете его место в каталоге? The Dividing Line — одна из моих любимых песен Genesis.
Тони Бэнкс: У меня смешанные чувства насчёт Calling All Stations. Мы выпускали его с большими надеждами, но он не оправдал ожиданий. Трудно сказать точно, в чём дело. Когда проект успешен, вокруг него словно сияет ореол. А если он не столь успешен, атмосфера становится более мрачной.
При этом многие песни на альбоме отличные, а игра музыкантов — на высоком уровне. Особенно хочу отметить Нира, барабанщика: он был превосходен.
С личной точки зрения мне понравилось, что я обратился к взрослым темам в текстах. Я писал о разводе (хотя сам мало что об этом знаю), о терроризме, об аддикции. Одна песня — I’ve Run Out of Time — не вошла в альбом, но она хороша. Было интересно попробовать что‑то новое.
Раньше я часто облекал серьёзные темы в форму фантазийных историй — как в One For The Vine. А тут решил говорить прямо. Особенно горжусь первой половиной One Man’s Fool: там речь о терроризме, о бомбах. Текст звучит так, будто написан после 11 сентября, но на самом деле ДО. Я думал о взрывах в Манчестере.
Если вы ещё не слушали эту песню — переслушайте и вслушайтесь в текст. Мне кажется, он получился удачным. Вторая половина песни уже не так сильна, но первая — отличная.
Аудитория: Урсула из Нортумберленда спрашивает: планируете ли вы поехать на север? В Ньюкасл?
Тони Бэнкс: Если пригласят, конечно. Ничего против не имею. Я не так часто участвую в подобных мероприятиях. Однажды выступал в Челтнеме — там исполняли одну из моих пьес. Я просто пришёл поговорить, и это было немного странно.
За годы даётся столько интервью, что невольно повторяешься. Перед этой встречей я послушал пару старых записей — хотел вспомнить, что говорил раньше. Нашёл интервью 1978 года, которое дал в Мальмё. Послушал и подумал: «Какой же я был заносчивый!» Но в то время это казалось крутым.
Тогда я сказал кое‑что странное: что не интересуюсь политикой. Сейчас я ею очень увлекаюсь. За 50 лет человек меняется — и это нормально. Думаю, я стал мягче.
Ещё я посмотрел фрагмент интервью с Филом, наверное, времён Invisible Touch. Там у нас был лёгкий трёп, и это приятно вспоминать. Сейчас всё иначе, но тогда мы отлично проводили время вместе.
Аудитория: Спасибо. Вы говорили Крису, что разочарованы малым вниманием к вашим сольным работам. Если бы у вас было волшебное желание — какую одну песню из сольного каталога вы бы хотели, чтобы услышали все? Я бы выбрал Lion of Symmetry с великолепным вокалом Тойи. А какая ваша любимая?
Тони Бэнкс: Их слишком много. Lion of Symmetry — одна из тех вещей, которыми я гордился. Было здорово работать с Тойей: до этого она не так сильно раскрывала свой голос.
Я написал текст, она — свой (который мне показался нормальным). Но Тойя сказала: «Мне не нравится» — и написала совершенно новый. В итоге она спела потрясающе, особенно в средней части. Согласен, песня сильная.
Из инструментальных вещей мне очень нравится The Waters Of Lethe. Аккорды в середине создают особое настроение, и звучат прекрасно.
Сложно выбрать одну. Есть и другие, которые мне нравятся… Крис, а вы что думаете?
Крис Уэлч: Понятия не имею.
Тони Бэнкс: Да, даже не вспомню сейчас, как называется…
Крис Уэлч: А вы не боитесь, что я напишу о вас разгромный отзыв?
Тони Бэнкс: Да, наверное, так и будет. Но… Бог свидетель — я буду ждать! (смеётся).
Мне очень нравится I’ll Be Waiting с альбома Bankstatement. Но особенно ценю An Island in the Darkness — я написал её почти как воспоминание о прошлом. Подумал: «Давай‑ка сделаю вещь, где просто позволю себе идти куда угодно».
Многое в ней — импровизация: начало и средняя часть. Середина почти целиком сымпровизирована. Мне даже пришлось заново учиться играть — я не был достаточно хорош, и это потребовало времени.
Меня привлекла идея, которую мы уже использовали в Firth of Fifth: сначала тихо подать тему, а потом громко. Это сработало там настолько хорошо, что захотелось повторить.
Мелодию я изначально сочинил для флейты и фортепиано. Стив предложил: «Давай сыграем громко: ты — на меллотроне, Фил — на барабанах, и вдарим по полной!» Я подумал: «Это же клише, мы не можем так». Но мы сделали — и получилось фантастически. Это задало нам шаблон.
Когда я писал An Island in the Darkness, решил снова использовать этот приём: сначала тихая мелодия, потом — гитарное соло с Дэрилом. Он сыграл потрясающе — особенно в финале 15‑минутной композиции. В целом, это очень в духе раннего Genesis: так и задумывалось. Мне нужно было это выплеснуть. Тогда я даже не был уверен, что буду писать ещё что‑то, — и подумал, что это достойный финал. Сейчас горжусь этой вещью.
Каждый раз, когда называю одну композицию, вспоминаю другие. Есть и более простые — например, I Wanna Change the Score. Жаль, что мы не смогли сделать из неё хит: она могла бы стать популярной и многое изменить тогда. В студии её очень ценили, но ни один диджей не рискнул поставить в эфир — хотя в записи участвовал Ник Кершоу, который тогда был на пике.
Крис Уэлч: А хотели бы вы снова отправиться в тур и играть вживую с группой?
Тони Бэнкс: Я?
Крис Уэлч: Да. Прямо сегодня.
Тони Бэнкс: Я никогда не выступал на сцене с визуальными эффектами или видеосопровождением. Это не моя стихия. Мне там некомфортно. Знаю, Стив неплохо справляется, но даже он говорил, что это не совсем то, к чему лежит душа. Для меня же сочинение музыки — главное удовольствие. Когда могу писать и воплощать идеи, я счастлив.
Не против быть частью коллектива, но есть сложности. Фил, скорее всего, уже не сможет выступать вживую. Вы упомянули Питера, но ему вряд ли нужны мы, если только не затеять какой‑то ретроспективный проект, что маловероятно.
К тому же собрать всё воедино — огромная работа. Если хочется сыграть вживую вещи, которые никогда не звучали на концертах, нужно найти музыкантов, отрепетировать… Боже, я уже чувствую усталость от одной мысли об этом.
Аудитория: Здравствуйте! Я вырос на Genesis, слушаю их всю жизнь. Это моя любимая группа, а Firth of Fifth — одна из самых любимых композиций. Расскажите, как вы сочинили то знаменитое вступление?
Тони Бэнкс: Отличный вопрос! У меня был небольшой фрагмент, который я планировал использовать в Foxtrot — что‑то для фортепиано. Мы решили его не брать, но идея осталась.
Я просто услышал первую фразу и подумал: «Вот это захватывающе!» Не заморачивался с размерами, я никогда не был фанатом чёткой тактовой структуры. Не переживал, что не держу 4/4 или что‑то ещё. Всё развивалось само собой. Честно, даже не знаю, почему получилось именно так. Одно вело к другому — и вот результат.
Чаще всего ты не понимаешь, хорошая ли получилась музыка. Но тогда я гордился работой. Пришлось убеждать группу, что это должно быть в альбоме. Лучший способ — сыграть с ними вместе, что мы и сделали в середине композиции. Было весело: всё происходило одновременно, словно большой оркестровый взрыв.
В итоге песня сложилась из трёх частей, которые я изначально не видел вместе: вступление, флейтовая мелодия и основная песня. Остальные предложили: «Давай доведём до максимума!» Так и вышло. Когда мы решили сыграть флейтовое соло громко, открылся целый новый путь: можно было выстроить грандиозный кульминационный момент, а затем вернуться к куплетам в финале.
Для меня гитарное соло в Firth of Fifth — один из сильнейших моментов раннего Genesis. Стив сыграл его великолепно, но должен сказать: это моя мелодия.
Крис Уэлч: Магия музыки — никогда не знаешь, к чему приведёт…
Тони Бэнкс: Да, часто так. И даже когда заканчиваешь, не всегда уверен, получилось ли что‑то стоящее. Но в тот раз я был доволен.
Если бы Питер вышел на сцену в O2, это сместило бы акценты
Аудитория: Тони, а вы когда‑нибудь думали пригласить Питера Гэбриэла на сцену для финального концерта в O2?
Тони Бэнкс: Такая идея обсуждалась. Но для нас это был очень своеобразный момент, ведь речь шла о завершении всей карьеры. Мне казалось: если Питер выйдет на сцену, это настолько сместит акценты, что будет не совсем правильно.
У меня уже был похожий опыт. Вскоре после ухода Питера мы выступали в Madison Square Garden. В финале он вышел на бис — мы играли The Knife. Помню, как я вышел со сцены, а все вокруг — люди из Atlantic и прочие — поздравляли Питера с шоу, с тем, что он сделал. Я подумал: «Как странно… Мы только что отыграли отличный концерт, зрителям понравилось, всё было хорошо. Но единственное, что они запомнили, — это появление Питера в финале».
Думаю, именно поэтому мы не стали звать его на The Carpet Crawlers. Понимаю, что люди могут считать это уместным: песня ведь из его эпохи, и в каком‑то смысле это было бы красиво. Но для финального шоу это выглядело бы немного неестественно.
Крис Уэлч: А теперь вот что: назовите самую смешную историю, которая случилась с вами за время работы в Genesis.
Тони Бэнкс: Ох, такие вопросы лучше не задавать — историй много. Одна из моих любимых произошла в финале Supper’s Ready на последнем концерте тура в Сиэтле. Наш менеджер решил, что будет забавно выпустить на сцену трёх стриптизёрш.
Это было невероятно. Честно говоря, эти девушки… как бы помягче сказать… не отличались особой стройностью. Мы исполняли Supper’s Ready — мощную, грандиозную композицию. И вдруг перед нами появляются эти девушки. Я подумал: «Что, чёрт возьми, происходит?!» Они закружились вокруг Питера, а публика, разумеется, решила, что это часть нашего шоу. Боже, это было очень, очень странно.
Ещё одна история, с чуть большим оттенком грусти. Я упоминал концерт в Безансоне: это было наше последнее выступление, и мы знали, что оно станет финальным. При этом команда не подозревала, что это конец и что Питер уходит.
Они захотели устроить один из своих фирменных трюков. Если кто видел наше живое шоу, то помнит момент перед финалом: Питер стоит с одной стороны, а с другой — его манекен‑двойник в стробоскопическом свете. Зрители не могли понять, кто есть кто, — это производило сильное впечатление. А когда Питер двигался, эффект становился ещё мощнее.
Так вот, один из роуди — как выяснилось, мой собственный — решил вместо манекена выйти на сцену… голым. И, как и в случае с девушками, он тоже не отличался особой стройностью. Было смешно, но в то же время как‑то неловко.
Дело в том, что звукорежиссёры, моя жена и все, кто находился в контрольной рубке, знали: это последний концерт. И последнее, чего хотелось в финале прощального шоу с Питером, — это вот такой экстравагантный эпизод. Вот такая история: с одной стороны забавная, с другой — не совсем.
Крис Уэлч: Спасибо, Тони, за откровенные и яркие воспоминания!
Тони Бэнкс: Спасибо вам за интересные вопросы. Было приятно поделиться этими историями.