Они сидели напротив друг друга, между ними — стол, заваленный чертежами. Машина за стеной остывала, и это было слышно: редкие щелчки металла, как если бы она шевелилась во сне. Лампа горела неровно, фитиль начинал коптить.
Елена первой нарушила молчание.
— Мы не сможем его убить, — сказала она спокойно, будто подводила итог давно идущему расчёту.
Аркадий не возразил сразу. Он смотрел на схему, но видел не линии, а пустоты между ними.
— Я тоже к этому пришёл, — сказал он. — У него нет тела в привычном смысле. Даже когда он принимает форму.
— Значит, не уничтожить, — продолжила Елена. — А лишить условий.
Она провела карандашом по листу, не рисуя ничего конкретного, просто обозначая область.
— Он появляется там, где возможен переход, — сказала она. — Где границы становятся тонкими.
— Где есть связь, — добавил Аркадий. — Слишком плотная. Слишком… честная.
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Машина может вмешаться не в него, а в это место, — сказала она. — В сам принцип. Не дать состоянию стабилизироваться.
Аркадий вздохнул.
— Как если бы ты не гасила огонь, а отнимала у него кислород.
— Именно, — сказала Елена. — Пусть остаётся. Пусть существует. Но не здесь. И не так.
Он поднял на неё взгляд.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Да, — ответила она сразу. — Машина не будет выбирать, кого касается. Она исказит само поле. Все переходы станут… — она поискала слово, — болезненными.
— Или невозможными, — сказал Аркадий. — Для нас тоже.
Это повисло между ними. За стеной снова щёлкнул металл.
— Мы можем закрыть дверь, — продолжила Елена. — Но выйти через неё обратно уже не получится.
Аркадий медленно кивнул.
— Если всё сработает, — сказал он, — он останется по ту сторону. Но и мы…
— Мы останемся здесь, — закончила она. — По-настоящему.
Он усмехнулся, но в улыбке не было радости.
— Забавно, — сказал он. — Уничтожить чудовище, отказавшись от возможности бежать.
Елена наконец подняла на него глаза.
— Он стал сильнее из-за нас, — сказала она. — Значит, и остановить его можем только мы. Тем же самым.
— Связью, — сказал Аркадий.
— Ответственностью, — поправила она.
Они замолчали. Лампа тихо потрескивала. В этот момент лес снаружи был непривычно тих — ни ветра, ни звуков ночных зверей.
— Ты боишься? — спросила Елена.
Аркадий подумал и покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Я боюсь, что если мы этого не сделаем, он однажды перестанет нас замечать.
Пауза.
— А тогда заметит всех остальных.
Елена медленно сложила чертежи в стопку.
— Значит, — сказала она, — у нас нет выбора.
Аркадий посмотрел на дверь, за которой стояла машина.
— Есть, — ответил он. —
Он посмотрел на неё.
— Просто он нам не нравится.
Они остались сидеть в тишине, зная, что решение уже принято — не в этот момент, а намного раньше.
***
Дни пошли неровно, будто кто-то нарочно сбил им ход.
Утро начиналось одинаково: холод, от которого ломило пальцы, и металл, холодный даже там, где его грели. В сарае пахло машинным маслом, пылью и чем-то жжёным — запах не уходил, только менялся, становясь резче к вечеру. Инструменты лежали там же, где их оставляли, но каждый раз казалось, что кто-то перекладывал их ночью, чуть сместив, совсем незаметно.
Аркадий работал молча. Карандаш в его руках стирался быстрее, чем следовало. Бумага покрывалась цифрами, стрелками, пометками на полях. Он вычёркивал и тут же писал снова. Иногда останавливался, смотрел на машину так, словно она могла ответить.
Елена почти не спала. Керосиновая лампа горела до рассвета, и её свет делал лица жёсткими, чужими. Они говорили коротко — не потому, что нечего было сказать, а потому что любое лишнее слово отнимало силы.
— Ещё раз, — говорила она.
— Сейчас, — отвечал он.
Металл нагревался, потом остывал слишком быстро. Конденсаторы меняли местами, перекручивали, усиливали изоляцию, снова снимали. Пальцы были в мелких порезах, кожа на ладонях потрескалась. Иногда Аркадий ловил себя на том, что перестал чувствовать боль — только давление и необходимость двигаться дальше.
Машина постепенно менялась. Не становилась аккуратнее или красивее — наоборот, выглядела всё более уродливой, обросшей дополнительными элементами, как рана, которую слишком часто вскрывали. Но в этой уродливости появлялась логика.
Снаружи лес тоже менялся.
Сначала пропали птицы. Просто перестали петь по утрам. Потом рабочие начали говорить, что зверьё уходит глубже в тайгу. Один из сторожей клялся, что видел следы — слишком большие для волка и слишком ровные, будто оставленные нарочно.
Ночью кто-то выл. Не часто, не громко, но достаточно, чтобы звук проникал сквозь сон и оставался там, как заноза.
На третий день Аркадий вышел из сарая и замер. На снегу у края лагеря были следы. Он не сразу понял, что с ними не так, а когда понял, отступил на шаг. Лапы. Но слишком длинные. Слишком вытянутые.
Он никому об этом не сказал.
Работа шла быстрее, чем позволял здравый смысл. Опытный образец собирали без остановок, словно боялись, что если замедлиться, что-то догонит. Металл звенел, когда его затягивали, и этот звук резал тишину лагеря, как крик.
К концу очередного дня Елена выпрямилась и посмотрела на машину так, будто видела её впервые.
— Почти, — сказала она.
Аркадий вытер руки о тряпку, которая давно перестала быть чистой.
— Да, — ответил он. — Слишком почти.
Где-то в лесу снова раздался вой — ближе, чем раньше. На этот раз он длился дольше.
Машина стояла посреди сарая, тёплая, тяжёлая, готовая.
И у всех было ощущение, что она ждёт не включения —
а момента, когда станет слишком поздно передумать.
***
Сначала это были разговоры. Неловкие, обрывающиеся на полуслове, будто люди сами не верили в то, что произносили вслух.
Говорили, что в лесу видели волков. Не стаю — отдельных зверей. Слишком крупных. Слишком спокойных. Они не убегали, когда их замечали, и не приближались. Просто стояли между деревьями и смотрели, пока человек первым не отводил взгляд.
Елена услышала об этом на третий день, мимоходом, в очереди за пайком. Кто-то сказал:
— Волки нынче странные.
Другой ответил:
— Да тут всё странное.
Но потом из леса вернулся один.
Из шести — один.
Отряд ушёл утром. Обычная охота: пополнить запасы, развеяться, пройтись по привычному маршруту. К вечеру они не вернулись. Их ждали до темноты, потом отправили людей на поиски — и почти сразу наткнулись на него.
Он вышел из тайги сам, шатаясь, без шапки, в разорванной телогрейке. Ружья при нём не было. Руки дрожали так, что его пришлось посадить прямо в снег.
Он говорил не сразу. Сначала его отпаивали горячим, укутывали, задавали простые вопросы. Потом он начал рассказывать — обрывками, словно каждый кусок воспоминаний приходилось вытаскивать из него силой.
— Это были не волки, — повторял он. — Не звери…
Он говорил, что они вышли из леса тихо. Слишком тихо. Что сначала подумали — показалось. А потом увидели головы. Вытянутые. Похожие на собачьи, но поставленные слишком прямо. Слишком осмысленно.
— Они шли… как люди, — сказал он и замолчал. Потом добавил шёпотом: — И смотрели как люди.
Он не видел, как погиб каждый. Он видел, как один из товарищей успел выстрелить — и как тот, в кого он стрелял, не упал. Просто повернул голову. А потом всё стало очень быстрым и очень близким.
Тела нашли утром. То, что от них осталось.
После этого в лагере перестали спорить.
Ввели режим чрезвычайного положения. Запретили выходить за пределы лагеря в одиночку. Выставили ночные патрули, усилили охрану. Оружие теперь носили не напоказ — но всегда при себе.
Лес стал другим. Не враждебным — внимательным.
Аркадий столкнулся с ними на четвёртую ночь.
Он возвращался к домику, когда услышал движение за спиной. Не треск ветки — слишком аккуратно. Он обернулся и увидел силуэты между деревьями. Два. Или три.
Он не стал ждать.
Выстрел прозвучал оглушительно, расколов тишину. Фигура дёрнулась, но не упала. Второй выстрел — ближе, точнее. На этот раз кто-то отступил, растворился между стволами.
Аркадий стоял, держа ружьё, пока руки не перестали дрожать. Он знал: шум привлёк внимание. Не только того, что было в лесу, но и людей.
Наутро о стрельбе говорили шёпотом. Спрашивали, видел ли он что-нибудь. Он отвечал уклончиво.
Но теперь сомнений не оставалось.
Это было уже не где-то там.
Не в другом времени.
Не в образах и намёках.
Павел оставлял следы здесь.
И лес принимал их так же естественно, как принимает кровь в снег.
Они говорили шёпотом, хотя понимали, что стены домика слишком тонкие, чтобы это имело значение. Печь давно погасла, в комнате было холодно, и от этого слова звучали резче.
— Мы должны ему сказать, — сказал Аркадий. — Сегодня же.
Елена стояла у стола, уперевшись ладонями в край, будто держала равновесие. Она не оборачивалась.
— И что именно ты предлагаешь сказать? — спросила она спокойно. — Что в тайге ходят собакоголовые боги из другого времени?
— Я предлагаю сказать правду, — ответил он. — Настоящую. Не всю. Но достаточную.
Она резко повернулась.
— Правда в том, что если мы это озвучим, — сказала она, — нас закроют. Меня — за панику. Тебя — вообще неизвестно за что. Машину остановят. Работы прекратят.
— А если мы не скажем, — сказал Аркадий, — то они будут выходить снова. И снова.
Пауза.
— Ты видела того человека. Он не выдумывал.
Елена сжала губы. На секунду ей показалось, что он прав — и это было самым опасным.
— Лагерь не готов к таким словам, — сказала она. — Они готовы к волкам. К бандитам. К несчастному случаю. Но не к этому.
— Они уже столкнулись с этим, — возразил Аркадий. — Отряд растерзали. Почти всех. Это уже не теория.
Он шагнул ближе, не касаясь.
— Если мы промолчим, — продолжил он, — мы станем соучастниками. Не Павла. А последствий.
Елена отвернулась снова. За окном что-то прошуршало — ветер или шаги, не разобрать.
— Ты не понимаешь, — сказала она глухо. — Если мы скажем, что источник угрозы связан с установкой… с экспериментами…
Она замолчала.
— Лагерь могут просто закрыть. Людей выведут. Машину уничтожат. И тогда у нас не будет способа это остановить.
Аркадий провёл рукой по лицу.
— А если мы не успеем? — спросил он. — Если они придут раньше, чем мы закончим?
Елена не ответила сразу. Когда она заговорила, голос стал тише.
— Тогда мы виноваты, — сказала она. — Но если мы скажем сейчас — мы гарантированно проиграем.
Он смотрел на неё долго, пытаясь понять, где здесь страх, а где расчёт.
— Мы можем сказать не всё, — сказал он наконец. — Не про переходы. Не про нас.
Пауза.
— Сказать, что в лесу нечто, что не реагирует на обычную защиту. Что патрулей мало. Что нужно эвакуировать людей подальше от периметра.
Елена медленно повернулась к нему.
— Ты предлагаешь полуправду, — сказала она.
— Я предлагаю выиграть время, — ответил Аркадий. — Для них. И для нас.
Она закрыла глаза на секунду. Внутри всё сопротивлялось, но сопротивление уже было слабее, чем раньше.
— Хорошо, — сказала она наконец. —
Она подняла на него взгляд.
— Я поговорю с начальником. Но если он задаст вопросы, на которые нельзя отвечать…
— Я знаю, — сказал Аркадий. — Я исчезну из разговора.
Они замолчали. Где-то вдалеке, за границей лагеря, протянулся короткий, глухой вой — не громкий, но слишком близкий, чтобы его игнорировать.
Елена первой нарушила тишину.
— Если мы ошиблись, — сказала она, — это будет на нашей совести.
Аркадий кивнул.
— А если нет, — ответил он, — то, возможно, мы ещё успеем спасти тех, кто пока не понял, что лес уже смотрит на них.
И в этот момент оба поняли:
они спорили не о том, говорить или нет.
Они спорили о том, сколько ещё людей можно позволить миру потерять, прежде чем правда станет неизбежной.