Лето встречает их удушливой, вязкой жарой. Дом, доставшийся Владимиру от дяди, оказывается крепким скелетом, поглощенным землей. Он врос в почву, обвитый щупальцами дикого винограда; его ставни черны, как угли.
«Наследство», — хрипит Владимир, выгружая чемоданы из багажника. Его слова повисают в неподвижном воздухе. Света молчит. Она впитывает вид двухэтажного строения, и ее внутренности сжимаются в холодный ком.
Ваня же ликует. Целый лабиринт для исследований! Пока родители сражаются с пылью и раскладывают вещи, он носится по комнатам. Его босые ноги чувствуют скрип каждой половицы, будто кости дома стонут под его весом. Он изучает странные пятна на обоях — влажные, расплывчатые, похожие на лица.
Ночь приходит стремительно. Она поглощает сад и поле за забором одним густым, черным глотком. Усталые, они ложатся спать в непривычной тишине: родители — на скрипучем раскладном диване в гостиной, Ваня — один в маленькой спальне наверху.
Мальчик ворочается. Дом дышит вокруг него — долгие, скрипучие вздохи. Лунный свет пробивается сквозь тонкую занавеску, отбрасывая на стену дрожащие, когтистые тени. И тогда он слышит. Сначала — шепот. Потом яснее. Женский плач. Негромкий, но раздирающий. Безутешный. Он доносится из сада, просачивается сквозь стекло.
Ваня подходит к окну. Лунная дорожка освещает участок до старого, покосившегося забора. И там, вдоль ограды, движется что-то. Силуэт, лишенный четких черт. Просто бледное пятно, плывущее в мраке. Оно мерно покачивается. И издает тот самый звук.
Страх леденит его кожу. Но любопытство — сильнее страха. Он осторожно, вжимаясь в темноту, спускается по скрипучей лестнице. Каждая ступень воет под его ногой. Родители спят. Отец храпит — тяжело, прерывисто. Мать неподвижна, ее лицо уткнулось в спину мужа. Ваня крадется мимо них на цыпочках. Щелчок замка кажется ему пушечным выстрелом. Он выскальзывает на крыльцо.
Плач теперь отчетлив. Это рыдания, полные подлинной, животрепещущей боли. У старой, скрюченной яблони, в самом конце сада, стоит фигура. Длинные, спутанные пряди черных волос скрывают лицо. Белое платье, истертое в лохмотья, болтается на ней. Она сгорблена. Ее плечи трясутся.
— Вам… помочь? — спрашивает Ваня.
Плач обрывается. Фигура замирает. Затем медленно, с ужасающей, неестественной плавностью, поворачивается. Ее лицо бледное. Глаза… Глубокие, черные впадины. Они не отражают свет. Губы женщины растягиваются в широкой, теплой, неестественно живой улыбке.
— Сыночек, — звучит хриплый шепот.
Она делает шаг и оказывается рядом. Обнимает его. Ее прикосновение ледяное, пронизывающее до костей. Но в нем — пугающая, бездонная нежность.
— Я не ваш сын, — отвечает Ваня. — Мои мама и папа в доме.
Улыбка на бледном лице женщины не гаснет. Она лишь наполняется безмерной скорбью.
— Нет, мой мальчик. Я твоя мама. Это я тебя родила. Меня зовут Анна. Мы были друзьями с твоими… с теми, кто сейчас в доме. Я была одна. Сирота. Они помогали. А потом появился ты. Тогда они привезли меня сюда. И… оставили под этим деревом.
Она отпускает его и указывает тонкой, почти прозрачной рукой на старую корявую ель на краю участка.
— Они закопали меня здесь. И забрали тебя.
Слова падают в его сознание, как обжигающие свинцовые капли. Ваня замирает. Он не верит. Не может. Но эти черные глаза пьют его душу, и в их глубине — вселенская тоска и любовь, перед которыми меркнут все слова.
— Хочешь увидеть? — спрашивает она.
Он кивает. Его воля — пылинка на ветру ее взгляда.
— В сарае есть лопата, — говорит Анна.
Ваня, словно заколдованный, бредет к покосившемуся сараю. Берет лопату и идёт к ели. Втыкает остриё в мягкую, неестественно податливую землю у корней. Лопата входит беззвучно. Он копает.
Лопата воет, вгрызаясь во что-то твердое. Он бросает её, расчищает грунт руками.
Из черной, влажной земли белеет кость. Не просто фрагмент. Верхняя часть черепа. Пустые глазницы смотрят в безразличное ночное небо. Ваня вскрикивает. Падает на спину. Воздух выходит из его легких свистящим ударом.
В этот миг дверь дома с треском распахивается. На пороге застывают двое силуэтов. Света прижимает ладони ко рту. Владимир стоит неподвижно. Его взгляд — стальной, сфокусированный на мальчике.
— Ваня! Что ты делаешь?!
Голос отца раскалывает тишину, как топор. Он делает первый стремительный шаг с крыльца.
Мальчик вскакивает на ноги. Пятится к забору, спина упирается в шершавые доски.
— Вы не мои родители! — кричит мальчик. Затем протягивает дрожащую руку, указывает на Анну. — Она моя мама! Вы ее закопали!
Лицо Владимира искажается. Чистая, неконтролируемая ярость.
— Какую чушь ты несешь?! Здесь никого нет!
Он бросается вперед. Длинные, мощные шаги вбивают его в землю. Ваня мечется вдоль забора. Пути нет.
И тогда Анна возникает рядом. Не подходит. Просто является. Ее тонкие, бледные руки обвивают его. Она приподнимает его — легко, словно пушинку. И он перелетает через забор, мягко приземляясь на колючую траву по ту сторону.
— Беги, сынок, — ее шепот плывет сквозь щели в досках. — Не оглядывайся.
Он бежит. Ноги подкашиваются, сердце колотится о ребра. Впереди, в черной массе ночи, мерцает одинокий желтый квадрат окна. Он мчится к нему. Спотыкается. Падает. Снова вскакивает и кричит:
— Помогите!
За спиной — тяжелый, быстрый топот. Хриплое, свистящее дыхание.
Ваня вбегает в чужой двор. Падает на грязные доски крыльца. Его кулаки бьют в дверь. Дробный, безумный стук.
— Откройте!
На крыльце вспыхивает свет. Дверь отворяется. На пороге — пожилой мужчина в синем халате. Глаза щурятся от яркости.
В этот миг тяжелая рука сжимает плечо Вани. Другая ладонь, шершавая и сильная, резко зажимает ему рот.
— Простите за беспокойство, — голос Владимира спокойный. — Сын у меня лунатит ночью.
Старик смотрит. Его взгляд скользит по лицу мальчика. По грязи на одежде. В его мутных глазах что-то вспыхивает и гаснет. Не страх. Не сострадание. Быстрое, холодное взвешивание.
— Лунатик… — сиплый голос растягивает слово. — Бывает. У моего покойного шурина было такое. Стелите рядом с кроватью мокрую тряпку, чтобы не уходил.
Он делает шаг назад. Дверь захлопывается с глухим финальным стуком. Свет гаснет, оставляя их в кромешной, абсолютной черноте.
Железная хватка не ослабевает. Ваня бьется. Царапает руку отца до крови. Кусает ладонь. Но Владимир, молча, стиснув челюсти, несет его обратно. Дом их светится впереди как желтый глаз. На пороге стоит Света. Скрещенные на груди руки. Лицо — гладкая, бесстрастная маска.
Владимир переступает порог и швыряет мальчика на голые, холодные половицы прихожей. Боль расходится по ребру горячей волной. Прежде чем Ваня успевает вдохнуть, над ним нависает фигура отца. Ладонь, тяжелая как чугунная плита, обрушивается на его щеку. Мир взрывается болью и белым светом. В ушах — высокий, пронзительный звон.
— Еще раз сбежишь, и я положу тебя рядом с матерью. Понял?
Ваня, прижимая окровавленную, распухшую губу, смотрит в лицо мужчины. Он ищет хоть что-то знакомое, человеческое. Находит только холодную, решительную пустоту. Его взгляд переходит на Свету. Она смотрит на него не моргая. В ее глазах нет ни гнева, ни страха. Только глухое, бездонное раздражение.
— Закрой его наверху, — говорит она, отворачиваясь к тени гостиной. — Не могу даже смотреть на него... И ка же сильно он на неё похож. Выродился же!
Пальцы снова впиваются в плечо Вани. Владимир тащит его вверх по скрипучей лестнице и закидывает в спальню. Дверь захлопывается. Щелчок ключа звучит оглушительно громко.
Он садится на кровать, обхватывает колени. Тело содрогается от беззвучных рыданий. Это не просто страх. Это обвал вселенной. Всплывают обрывки: вечные переезды под покровом ночи. Никаких друзей. Уроки на экране монитора от безликих голосов. Их прикосновения — только для контроля. Их слова — только приказы. Ни одного теплого воспоминания...
За окном раздается шепот.
— Сыночек…
Ваня вздрагивает. Он подбегает к окну. Она там. Белое платье сливается с лунным светом, черные волосы струятся в неподвижном воздухе, будто под водой. Ее глаза — две черные бездны — смотрят с тоской, такой глубокой и древней, что его сердце сжимается в ледяной ком.
— Он тебя ударил, — шепчет она. — Я видела в окно. Ты должен сбежать от них.
— Дверь заперта, — всхлипывает Ваня, прижимая окровавленную губу к холодному стеклу.
— Окно, — звучит простой, неопровержимый ответ.
Окно старое. Деревянная рама прогнила, источает запах сырости и тления. Ваня изо всех сил тянет ручку — с сухим, болезненным треском створка отрывается. Внизу — черная яма двора, твердая, немилосердная земля. Он перелезает через подоконник. Закрывает глаза. Прыгает.
Падения нет.
Его подхватывает вихрь, беззвучный и неестественный. Он опускает его на ноги у самого забора, мягко, как перышко.
— Быстрее, — ее тело мерцает, теряя очертания. Она указывает на забор. Он снова чувствует тот же порыв, поднимающий его, проносящий через гнилые доски.
Она остается там, становится почти прозрачной.
— Я не могу пойти с тобой. А теперь — беги.
Ваня бежит. Снова к дому соседа. Перепрыгивает через низкий штакетник. Падает. Вскакивает. Его кулаки и ноги обрушиваются на дверь, создавая дикий, панический стук.
— Впустите меня! — его крик рвет тишину.
Свет зажигается. Желтый, резкий. Дверь не открывается сразу. В маленьком окошке появляется лицо старика. Его глаза, узкие щелочки, смотрят на него. После дверь открывается.
— Опять ты? — бурчит старик.
— Они не мои родители! — слова вырываются из Вани лавиной. Он хватает старика за халат. — Они закопали мою маму! Позвоните в полицию! Пожалуйста!
Старик смотрит на него долгим, тяжелым взглядом. Он сканирует животный ужас в глазах мальчика. Свежий синяк. Багровую кровь на губе.
— Ладно, — тяжело вздыхает он, и это звучит как приговор. — Заходи.
Он запирает дверь на цепочку. Подходит к старому, громоздкому телефону. Набирает номер. Говорит кратко, рублеными фразами: «Ребенок. Побои». Металлический голос на другом конце: «Ждите. Скоро приедут сотрудники полиции».
И в этот миг в дверь раздается стук. Тяжелый. Размеренный. Как удар молота.
— Это сосед! Отдай моего сына! У него приступ, он болен!
Старик подходит к двери. Не снимает цепочку.
— Полиция уже в пути. Разберутся. Иди домой.
За дверью наступает тишина. Потом — оглушительный удар. Дребезжание разбитого стекла. Владимир врывается внутрь как ураган. Осколки, как ледяные кристаллы, рассыпаются по полу.
— Старый дурак!
В его руке блестит длинное лезвие кухонного ножа.
Старик не медлит. Его рука хватает тяжелую каменную пепельницу. Швыряет. Начинается короткая, жестокая борьба — тихая, прерываемая только хриплым дыханием и глухими ударами. Ваня, окаменев, видит, как старик падает. Его затылок с глухим стуком встречается с углом дубового стола. Темная, густая жидкость медленно растекается по половицам.
— Ваня! — хрипит Владимир. Он тяжело дышит. Его лицо исчерчено царапинами. В глазах горит чистая, первобытная ярость. — Иди сюда. Сейчас же.
Мальчик отталкивается от косяка. Он вбегает в ванную, захлопывает дверь. Пальцы скользят, поворачивая крошечный замочек.
— Открой дверь!
Удар кулаком. Древесина крякает. Еще удар. Раздается треск расщепляющегося дерева. Дверь срывается с петли. Владимир входит внутрь. Его рука, как стальная ловушка, сжимает запястье Вани..
Владимир почти тащит его к своему дому. И в этот момент на дорогу выезжает полицейская машина. Она резко останавливается, поднимая облако пыли. Двое в форме выходят.
— Что происходит? — спрашивает мужчина с морщинистым лицом.
Владимир преображается мгновенно. На его лице появляется маска озабоченной, уставшей добропорядочности.
— О, ребята… Простите за переполох. Сын у меня болен. Напугал соседа...
— Нет! — вопль Вани полон отчаяния. — Он врёт! Спасите меня!
Полицейские переглядываются. Сомнение мелькает в их глазах. Младший, с еще не загрубевшим лицом, делает осторожный шаг вперед.
— Иди ко мне. Сейчас во всём разберемся.
— Не смей! — рычит Владимир, но уже поздно. Рука полицейского ложится Вани на плечо. И они идут к машине.
И тогда Владимир взрывается.
Его движение — молниеносная вспышка ярости. Нож появляется в его руке, как будто материализовавшись из тьмы. Резкий удар. Сотрудник падает на землю и не шевелится.
Все происходит за мгновение. Второй инстинктивно отскакивает, выхватывая пистолет.
— Стоять!
Но Владимир уже бежит на него. Его глаза — две безумные черные точки. Раздается хлопок. Резкий. Окончательный. Владимир вздрагивает, делает еще один, неестественный шаг и падает лицом вниз.
Из дома выбегает Света. В ее руке — еще один нож, короткий и широкий. Она даже не смотрит на тело мужа. С низким, звериным рычанием, полным пустоты, она бросается на полицейского.
— Стой! — повторяет он. Его голос дрожит от адреналина.
Она не останавливается. Второй выстрел разрывает ночь. Света спотыкается и падает.
Наступает тишина. Она звенит в ушах, давит на виски. Полицейский, тяжело дыша, опускает оружие. Он подходит к Ване. Мальчик стоит, не в силах пошевелиться, превратившись в статую.
— Пойдем, — голос полицейского срывается. Он осторожно берет мальчика за руку, ведет к машине, усаживает на заднее сиденье. — Сиди здесь. Не выходи.
Он хватает рацию. Его руки трясутся.
В синем, мерцающем свете мигалок лежат три силуэта на пыльной дороге. А там, в глубине сада, у подножия корявой ели, слабо мерцает белое пятно. Оно видно только Ване. Призрачная фигура смотрит на него не моргая. Потом ее губы растягиваются в улыбку — бесконечно печальную и бесконечно нежную. Она медленно поднимает бледную руку. Машет ему. И затем начинает растворяться, поднимаясь вверх, к холодным, безразличным звездам, пока не исчезает в них без следа.
Что произошло с настоящей мамой Вани, читайте в рассказе: Мама рядом.