11 Таинственный остров
Заслушался я боцмана настолько, что даже подскочил от неожиданного звука, донесшегося сверху из нашей штурманской рубки. Звук этот был похож велосипедный тренькающий звонок, только гораздо резче и тревожнее…
– Это ещё что? – встрепенулся Бронислав Устиныч и по скобам, приваренным к металлу судовой надстройки, ловко и быстро забрался на левое боковое крыло капитанского мостика.
Там он через открытую массивную металлическую дверь вошел в рубку.
Я не удержался от соблазна и последовал его примеру. Выражаясь литературно, в рубке царил таинственный полумрак. Неяркий свет исходил только от небольшой лампы, закреплённой над штурманским столом. Траулер наш, как я уже говорил, находился под скалистым навесом, внутри природной каменной ниши. Словно модель игрушечного кораблика, помещённая в полуоткрытую пасть каменного неведомого зверя. По этой причине в пределах нашего судна было достаточно темно. Наружный естественный свет, несмотря на молодой полярный день, не слишком сюда проникал. Недавно пронёсшийся жестокий шторм, буря Кашуту, разогнал облака и дал волю полярному солнышку. Однако меньше чем через сутки северные широты напомнили нам о том, что мы совсем, даже, не в акватории острова Лас-Палмас. Так что небо вновь заволокло привычной серой пеленой низких облаков.
Итак, в штурманской рубке что-то происходило.
Когда я перешагнул через комингс и вошел внутрь, резкое, бьющее по нервам треньканье внезапно прекратилось – это второй штурман Алексей Иваныч щелчком тумблера выключил звуковой сигнал донного эхолота, будто разом заткнул велосипедиста-невростеника…
Это был он, тот самый донник, с силуэтом фосфоресцирующей субмарины на скудно подсвеченной, застеклённой панели самописцев. Вспомнилось, вдруг, что совсем недавно именно эта антикварная техника вдохновила краснолицего норвежского майора Свенсона на исполнение музыкальной увертюры о жёлтой подводной лодке...
– Ты прикинь, Устиныч! – с удивлением и тревогой заговорил вахтенный штурман Алексей Иваныч. – Решил я, как положено на стоянке, донник наш старенький погонять, самописцы там протестировать… ну и всё, как обычно… Включил.
«Ну, – думаю, – пусть пока попикает, постучит по дну, пока я на вахте».
Он у меня на вахте всегда включен, люблю этого старичка, нервы успокаивает своим БИП-БИП. Бибикает, как наш первый спутник. Ну а этот старикан вдруг взял и растрезвонился, как почтальон деревенский. Я с этим донником не первый год, и ни разу такого перезвона не слышал. Когда под ним косяк рыбы проходит, он свое БИП-БИП учащает и, чем плотнее косяк, тем чаще. Но главное, ты глянь, боцман, что он своими самописцами накарябал, да сколько туши извел!
Штурман и боцман с озадаченными лицами наклонились к озарённому зеленоватым свечением экрану. Я тоже привстал на цыпочки и через их спины полез глядеть на художества самописцев.
– Ты ещё на шею мне влезь, гусь лапчатый! – сварливо пробурчал второй помощник.
Тем не менее, мне удалось разглядеть освещённый экран донника и бумажное рабочее поле для самописцев. Оно было сплошь покрыто чёрной лоснящейся тушью.
– Если это рыбный косяк, – усмехнулся второй помощник, – то не иначе рыбка нашла себе бочку величиной с пару-тройку траулеров нашего типа, упаковалась в неё и таким манером путешествует под морскими просторами.
– А что, под нашей шхерой действительно глубина больше двухсот метров? – с удивлением осведомился боцман.
– Такое бывает, – ответил штурман. – Остров этот древним, давным-давно потухшим вулканом образован. Где-то происходили расколы дна, взрывы при выходе раскалённой лавы в морскую воду, отсюда и резкие перепады глубин на береговом шельфе.
– Ну, что тут у вас опять за хрень? – раздался за нашими спинами знакомый недовольный голос.
Капитан Дураченко, выставив вперёд седую, кудлатую бороду, тучный, раздражённый и одышливый стоял совсем рядом.
Вахтенный штурман, указывая на экран эхолота, принялся рассказывать ему о происшедшем.
Владлен Георгиевич слушал со всё возрастающим вниманием.
Наконец, воздев к падволоку указующий перст, он почти радостно объявил:
– А ведь это, господа-товарищи, – наша удача под нами проплыла и где-то рядом таинственно пристроилась...
– Да нет, Владлен Георгич, похоже, что объект этот подводный на выход из нашей шхеры в море проследовал, – заметил второй помощник.
– А ты что здесь забыл? – капитан посмотрел на меня через плечо и махнул рукой в сторону выхода. – Дуй к трапу, где положено вахту неси.
В его интонациях уже не было ни злости, ни раздражения. Я спустился вниз на своё вахтенное место. Через некоторое время ко мне вновь присоединился боцман.
– Так что это было? – нетерпеливо прервал я затянувшееся молчание.
– Наутилуc! – усмехнулся в седые усы Устиныч. – Ты что, Жюль Верна не читал? Роман «Таинственный остров» помнишь? Ну, так вот, брат Паганель, тут у нас под Медвежьим крылом тоже, своё приключение происходит, – Боцман пребольно хлопнул меня по плечу своей тяжелой лапой.
– Осталось только дождаться явления капитана Немо, – несколько раздосадованный боцманской лаской и неуместными шутками, заметил я.
Устиныч перестал улыбаться, посмотрел на меня с прищуром и заявил:
– А знаешь, парень, ты ведь и сам не понимаешь, что случайно попал сейчас в яблочко. – Я озадаченно уставился на него. – Больше скажу, – продолжил Друзь. – Сдаётся мне, что явление капитана Немо на этом таинственном острове уже состоялось...
Напрасно я пытался и дальше разговорить боцмана. Устиныч молчал. Его шутки о таинственном острове, Наутилусе и капитане Немо мне ничего особо не прояснили, да и вообще, показались пустым снисходительным трёпом…
– А что, эскимосы и урсусы нам больше без интереса? – перешёл на свой обычный говорок боцман.
При этом он сразу превратился в привычного, и более симпатичного мне Устиныча.
Отхлебнув из кружки свежезаваренного чаю, боцман продолжил прерванный рассказ:
– Помню, когда вернулись мы на судно, капитан наш махонький и дядя этот министерский решили провести общесудовое собрание. Ну, как и ожидалось от наших неизбалованных работяг, все предложения по поводу валютных выплат прошли «на ура». Тем паче, что начальство в те годы, как правило, не делало предложений, от которых можно было отказаться.
Министерский дядя, довольный тем, что всё прошло гладко, тут же распорядился выдать экипажу валюту. Из расчета 2,5 доллара в день на десять дней стоянки». Выходила солидная сумма, 25 американских долларов на одну забубённую матросскую или мотористскую душу.
Впрочем, разный колониальный товар, вроде джинсов-техасов, штанов этих ковбойских, по которым тогдашний, да и нынешний советский молодняк с ума сходит, на этот четвертной можно было в местной лавке целых две пары купить. Я тогда пару таких синих техасов купил себе для работы. Они ведь чем хороши, сколько в них не трудись на палубе, им сносу нет.
Правда, когда вернулись мы в Мурманск, то заведующий такелажным складом Вахтанг Шавлович, когда узрел меня в штанах этих, так прицепился хуже рыбы-прилипалы:
«Вах, – говорит, – Устиныч, дорогой, как брата прошу – продай мне этот „Ливайс“! Сын Георгий день и ночь клянчит „купи“ да „купи“! Заболел штанами парень! Я ему говорю биджо, парень! Ты своими портками отца с ума сведёшь».
Ну, я и отвечаю этому завскладом: «Ты чего, Вахтанг Шавлович? Эти портки мной второй месяц ношены-переношены, все сплошь в краске-сурике».
А Шавлович мне: «Ничего, брат боцман, не беспокойся. Я в скипидаре-растворителе эти джинсы отстираю, линялые, они даже моднее. Слушай, Устиныч, умоляю – продай за 100 рублей! А то умру от темперамента – на твоей совести будет, батоно! Продай, уважаемый!».
Ну, я же не фарцовщик какой, не барыга… денег не взял, только на складе у Вахтанга дефицитными немецкими такелажными блоками разжился… так о чём это я? – Боцман потряс стриженной седой головой, как бы ставя свои мысли на место.
Мне показалось, что он сейчас не так уж и увлечён собственным повествованием. Скорее, его все ещё занимало недавнее странное происшествие с эхолотом, а именно – загадочные показания его самописцев.
– Ну, я и говорю, – продолжил через паузу боцман. – К вечеру получили мы от начальства паспорта советских моряков и на берег гренландского Готхоба по трапу сошли…
12. Нуук
– Кстати тогда, – продолжал рассказ боцман, – клеша снова в моду входили, и мурманские менты частенько именовали наших морячков клёшниками.
В общем, идём мы большой, тёплой компанией по Нууку, как в той старой моряцкой песне поётся…
Устиныч и, правда, негромко запел приятным хрипловатым баритоном:
И, свой покинув борт
Сошли на берег в порт
Четырнадцать советских морячков
Идут сутулятся по узкой улице,
А клёши новые ласкает бриз…
Погода, помню, тогда в Готхобе стояла отменная. Лето как-никак, хотя и полярное. Особых достопримечательностей в гренландской столице нами не замечалось, да и городом это трудно было назвать, скорее посёлком. Всего одна улица, дома все деревянной постройки в один, два этажа. Более всего это местечко Нуук походило на городки Дикого Запада из американских вестернов.
Порой казалось, что из ближайшего салуна вот-вот вывалится компания подгулявших ковбоев в широкополых шляпах. И тут же от избытка своих буйных ковбойских чувств начнёт палить в воздух из огромных длинноствольных кольтов.
Однако смотрим, в низине виднеется новостройка – длинный такой дом, пятиэтажный, современный – из стекла и бетона, прям дворец посреди хижин. Правда, на высоких сваях построенный, по причине вечной мерзлоты в грунте.
Как и наш родной заполярный Мурманск, располагался этот Нуук-Готхоб не на равнине, а на самых натуральных, привычных нам, северянам, сопках. Как и Мурманск был покрыт этот Нуук широкими крутыми, деревянными лестницами, как корабль трапами. Правда Мурманск наш смотрелся настоящий Нью-Йорком по сравнению с этим городком.
Идём мы себе и навстречу разный народ местный. Датчан-европейцев много, в основном понятно – мужики, но и дамочки попадаются. И те, и другие одеты по мужицки – в штанах-джинсах по летнему делу, да в куртках-кухлянках или во всепогодных куртках-«алясках», собачьим мехом подбитых. Эскимосы – те с фантазией. Смотрим – сидит на крыльце старуха местная, длинной трубкой дымит. На голове платок пёстрый, китайский, с драконами, и сверх того – советская полковничья папаха из серой мерлушки. Пригляделись, а на папахе той сзади ценник картонный висит с родной надписью ВоенТорг.
Ну, говорю, ребята, не первые мы тут, не первые…
Да уж какие там первые! Вдруг выруливает из-за поворота и прёт на нас, подпрыгивая на ухабах… кто бы ты думал! Нет, не иномарка какая-нибудь, а новенький наш «Москвич 412». За рулём раскосый парень лет 25-ти. Машина под ним несётся километров под 100, и ведь там у них не германский автобан какой-нибудь, а нормальная ухабистая дорога.
Гляжу – мать моя! На дороге, прямо посредине, дитё местное в пыли копошится, – годов двух, не более.
«Ну, – думаю, – пропадёт карапуз, сшибёт его лихач этот!»
И как-то само собой получилось… прыгнул я, как кенгуру австралийский, метров на пять, ребёнка схватил и вместе с ним в сторонку укатился. Дитё перепугалось, орёт. Народ из домов выскочил. Мамка непутёвая малого своего у меня выхватила и бежать, да и наши все подоспели, суетятся.
А этот автогонщик нуукский на «Москвиче» – он не затормозил, нет. Понимал, видать, что его на такой скорости занесёт и по инерции вверх колёсами перевернёт. Парень этот и впрямь водилой классным оказался. Управляемый занос мастерски исполнил и машину плавно кормой вперёд поставил.
Я, правда, сгоряча мастерства его не оценил, да и обложил трехэтажным текстом при всём гренландском народе. Парень этот понял, что ругаюсь я… да и тюлень бы понял. Стал он умиротворяющие жесты делать – успокойся, мол. А сам говорит что-то. Сначала на английском, потом на датском. Поостыл я малость, как-никак родная душа – полиглот эрудированный, не дикарь какой. Спрашиваю его наудачу: «Шпрехен зи дойч?». А он мне в ответ: «Я! Я! Натюрлих!»
Устиныч сделал из кружки добрый глоток крепкого индийского чая со слоном, изящно поправил свои пышные седые усы и продолжил:
Тут я от умиления совсем успокоился. Похлопали мы друг друга по плечам, и началось у нас общение...
Оказывается, наша русская слава не миновала и этот беломедвежий угол…
Представь себе, пригласил меня мой новый приятель по имени Миник, – так он представился, – новое знакомство отметить. Подходим мы с ребятами и нашим новым другом к местному заведению. Салун как салун – прямо из вестерна, а на нём, ты не поверишь, хоть и полярный день на дворе, вывеска неоновая сине-голубая мерцает, и буквы наши, русские.
И начертана на той вывеске славная русская фамилия, Гагарин. Только в конце слова вместо русской Н латинская N присобачена.
Заходим внутрь – обычный кабачок, чем-то на наш мурманский ресторан «Полярные Зори» смахивает, только столы без скатертей и не пластиковые, как у нас, а как есть солидные, из морёного корабельного дерева.
Дизайн такой…
Слово это новомодное, малоизвестное, ты мне напомни, я потом объясню, что оно значит.
Заходим мы с нашим провожатым всей клёшной компанией, глядим: твою маман! Портрет на стене метровый и на нём – Юра Гагарин в русской рубашке, и улыбается своей знаменитой улыбкой, солнышко наше! Фото цветное, увеличенное, и в углу автограф, – как положено. Сели мы за стол деревянный, длинный такой, со скамьями, как в деревнях наших – все уместились. Официант пиво принес, отменное – датское, куда уж там нашему жигулёвскому. Тут наш знакомец встал и тост произнёс короткий:
«Кашута!»
Я-то решил – что это вроде нашего русского «за здоровье!» Ан нет, как Миник потом объяснил, это пожелание мужчинам удачной охоты.
Так что американцы обмишурились, когда циклон, бурю нашу, Кашутой обозвали, да ещё и пьяной эскимоской выставили…
Выпили мы за дружбу советских и гренландских рыбаков, а Миник мне доверительно так и говорит:
«Рони…» – это он меня так из Брониславов перекрестил. – «Просьба у меня к тебе: пока вы с друзьями в Гренландии, пожалуйста, не называйте мой народ эскимосами. Мы инуиты, а по нашему, калааллит – люди. А эскимос – это ругательство, оно означает „пожиратель сырого мяса“.
Мы и в самом деле никогда сырым мясом не брезговали, но слово для нас звучит оскорбительно. Поскольку ты для меня теперь близкий друг – ааккияк, то сделай, как прошу. Я, – говорит, – хочу видеть тебя новым братом, а потому приглашаю тебя поохотиться в компании со мной и младшим братом моим по имени Нанок, что значит медведь. Пусть будут тому свидетели Килак и Имек – небо и вода, а так же эти большие сильные мужчины, твои испытанные братья. Ведь ты с ними не раз в диком холодном море охотился на славную большую рыбу».
Красиво сказал, почти как грузин. Беда в том, что кроме меня его гренландско-кавказское красноречие, исполненное на языке Гёте и Шиллера, никто из наших не оценил. Я-то, конечно, перевёл, но это всё одно, что Баха напеть. Одно стало понятно – гренландцы-калааллиты народ весьма красноречивый и дружелюбный.
«А что, – спрашиваю, а сам на потрет Юры Гагарина киваю, – неужто, когда первый космонавт Земли вокруг света путешествовал, и к вам, калааллитам, в Нуук наведывался?»
Он смеётся и говорит:
«Нет. Я тогда в Дании, в Университете учился, а Ури (они так Юрий произносят) в Копенгагене королевскую семью навещал. Вот там, на приёме во дворце меня ему представили как самого лучшего студента самой большой датской провинции самого большого острова на глобусе. Гагарин тогда улыбнулся и сказал, что видел из космоса Гренландию, и что она самая белая и чистая страна на планете. К тому же сверкает под облаками, словно королевский бриллиант».
Миник тогда, по пути во дворец королей датских, в газетном киоске открытку с Гагариным в русской косоворотке купил. Вот Юра ему автограф на той открытке и подписал. А когда год назад дядя Миника получил лицензию на открытие заведения, то племянник ему идею с названием и подбросил. Вывеску в Дании заказали, да там с русскими буквами что-то напутали. Ну, брат Миника и рассудил, мол, не переделывать же всю работу из-за одной буквы. Дорого, долго, да и далековато будет.
Что тут скажешь, – вздохнул Устиныч, – одно слово, капиталисты, деловые ребята. Портит людей мир чистогана.
13. Два капитана
– Хей, уотч! Алоу! – донеслось откуда-то сверху, похоже, из командирской рубки пришвартованного к нам военного борта.
Я подскочил от неожиданности, поскольку, стараниями Устиныча почти совершенно переместился в суровую экзотику далёкой Гренландии. Подняв голову, я увидел того, кто окликал по-английски вахту, то есть меня, матроса дежурящего у трапа. На крыле командирского мостика норвежского сторожевика, опершись на ограждения-леера, стоял очень высокий, широкплечий человек. Великан был облачен в куртку тёмного хаки, с поднятым по случаю назойливо моросящего дождя капюшоном. Из-под капюшона выглядывал козырёк офицерской морской фуражки с высокой тульей.
«Дядюшка Свен Бьернсон собственной персоной», – без труда догадался я.
Тускло сверкнула золотом на фуражке командира корвета морская кокарда-краб. Мне совсем недавно уже доводилось видеть эту кокарду с более близкого расстояния, увенчанный королевской короной позолоченный якорёк в овале из красной эмали. Воспоминание о миниатюрном изображении короны норвежских монархов отчего-то вызвало у меня почти родственные, тёплые чувства – припомнилось волнующее романтическое рандеву с юной принцессой Ленни в тесной корабельной каптёрке.
– Сейчас без четверти пять, – взглянув на часы, продолжил по-английски майор со своей верхотуры. – Сообщите вашему капитану, что я ожидаю его, а также вас в своей каюте. Вахтенный матрос покажет дорогу – кивнул он в сторону тощего долговязого моряка, стоящего рядом с ним на вытяжку.
Мне, вдруг, стало не по себе. Я с чего-то вообразил, будто предстоящий серьёзный разговор двух капитанов пойдёт о моей скромной персоне, вернее – о моих с Лени Бьернсон, выражаясь великосветским языком, мезальянс отношениях. Изрядно труся, я передал вахтенному штурману известие о том, что наш мастер Владлен Георгиевич приглашен на срочное совещание с командиром норвежского сторожевика.
Штурман потянулся, было, к трубке висевшего на переборке корабельного телефона, но из своей каюты поднялся на мостик сам Дураченко. Капитан не выглядел бодрячком, но и унылым его назвать уже было нельзя. Он скорее походил на человека, нетерпеливо ожидающего какого-то важного известия...
Владлен выслушал меня и, как мне показалось, удовлетворённо кивнул:
– Что же, пойду, отчего не пойти. Как родного в гости зовут. Почти что, как к тёще на блины, мля…
– Владлен Георгиевич, – пребывая в плену своих глупых страхов, решился я. – Майор вроде сказал, что с вами вместе и меня приглашает…
Произнеся это, я почувствовал, что уши мои ярко горят в полумраке штурманской рубки. Возможно даже, что горели они не без пользы, освещая некоторое судовое пространство.
Капитан коротко, исподлобья взглянул на меня, без труда просчитал мои полудетские опасения и усмехнулся в седую бороду.
– Много о себе мните, юноша, – почти добродушно проворчал он. – В толмачи-переводчики Бьернсон тебя зовёт. Я-то ему уже отзвонился по телефону, Устиныча вначале сватал, дескать, наш боцман шпрехен зи дойч вери гуд, так он сразу же взбеленился:
«Ноу, ноу. Ваш боцман абсолютли крэйзи. Достаточно, что я его вери гуд инглиш слышал. Пусть ваш юнга переводит».
Для меня так и осталось загадкой, каким образом Владлену с его более чем скромным английским удавалось достаточно успешно общаться с Бьернсоном. Тем более что к моей помощи, в качестве переводчика, они особо не прибегали. Видимо сказывалось родство душ двух бывалых морских волков…
Мы с Владленом гуськом, что твой милый внучек с добрым дедушкой, поднялись по трапу на борт норвежца. Долговязый матрос, при ближайшем рассмотрении оказался стариной Йориком Скелетом. Он-то и проводил нас к месту встречи двух капитанов, в носовую надстройку в командирской каюте.
Майор Бьернсон ожидал нас у открытой двери. На этот раз на нём был неуставной белоснежный шерстяной свитер-водолазка. Эта гражданская экипировка весьма ему шла, подчёркивая мужественность красного обветренного лица и особую, скандинавскую колоритность стриженой ёжиком огненно-рыжей причёски.
– Прошу садиться, господа, – хозяин просторной командирской каюты указал на небольшой, обитый синим бархатом, прикрученный к палубе полукруглый диван.
Диван этот располагался в центре весьма уютного, а по нашим, советским понятиям, даже роскошного для военного корабля помещения. И только три удлинённых больших иллюминатора с массивными броневыми заглушками напоминали о военном, а не круизно-лайнерном предназначении этого морского жилища. Тут же находился небольшой, но весьма примечательный стол овальной формы. Вещь была явно антикварная и, судя по всему, очень дорогая, подобное мне приходилось видеть разве что в ленинградском Эрмитаже. Притягивала взгляд, украшающая чёрную мраморную столешницу, искусная инкрустация из цветного янтаря. Янтарная мозаика изображала королевский герб Швеции. Царственный зверь стоял на задних лапах и находился в явно агрессивном расположении духа.
Герб этот был хорошо знаком всем советским телевизионным болельщикам, поскольку увенчанный короной лев постоянно мелькал на телеэкранах, точнее на спинах шведских длинноволосых хоккеистов.
Майор вежливым жестом указал на блестящий металлический кофейник с деревянной ручкой и стоящие рядом две большие белые чашки, затем поднялся и принёс из буфета открытую жестяную коробку с печеньем. Кофейник источал такой чарующий аромат, что Владлен Георгиевич не выдержал и, смущённо кряхтя, наполнил наши с ним чашки.
Возможно, наш мастер, всё-таки, нарушил, какую-то часть светского этикета. Во всяком случае, аристократичный гривастый венценосец своим ярко-оранжевым янтарным глазом с явным неодобрением косился на неотёсанного русского бородача.
– Я пригласил вас, господа… – начал Бьернсон.
«Чтобы сообщить пренеприятное известие», – мысленно и машинально, хотя и без малейшего намёка на иронию, дополнил я про себя.
– С тем, чтобы уведомить вас о нашем ближайшем будущем, – продолжил майор. – Очень скоро ваше судно будет препровождено в порт Тромсё. Там вам предстоит стоянка, возможно – длительная, не менее месяца. Вероятно и, к сожалению, вас может ожидать суд… впрочем, это решат вышестоящие инстанции. Советская сторона извещена о задержании вашего судна и, как у вас принято, выразила протест. Мой корабль по срочным причинам должен покинуть акваторию острова. Это произойдёт через… – он взглянул на наручные часы-хронометр. – Через сорок шесть минут. А сейчас прошу сюда, господин капитан. Я должен вас кое с чем ознакомить...
Я перевёл Владлену всё вышеизложенное и на этом, как ни странно, моя коммуникационная миссия окончилась.
Майор указал на противоположную сторону каюты, где находился высокий штурманский стол с картами и бумагами. Жестом он приказал мне оставаться на месте, а сам с Владленом подошёл к штурманскому столу. Два капитана склонились над картами. Я же, вынуждено пребывал в тревожном одиночестве, а потому и сам не заметил, как опустошил коробку с ванильным датским печеньем; когда я очнулся, на дне сиротливо ютились две круглые печенюшки. Запоздалый покаянный стыд жгучей волной окатил мою бедную душу, но было поздно…
Минут через двадцать, так и не воспользовавшись толком моими переводческими талантами, оба капитана отошли от стола и направились к двери. Я вскочил и последовал за ними. Дураченко преобразился, глаза его блестели знакомым азартным блеском. Спускаясь по трапу на свой борт, он даже напевал что-то не совсем приличное про Гитлера с хвостом, пойманного под мостом. Мне же оставалось только гадать и мучиться в неведении:
«Что же обсуждали два капитана, и что так обнадёжило нашего Владлена?»
***
В назначенный срок корвет «Сенье» отшвартовался от скалистого причала тайного фьорда. Корабль развернулся на выход и дал на прощанье два длинных тревожных гудка. Наш работяга «Жуковск» остался в гордом одиночестве под нависающими скалами. Капитан через боцмана вызвал к себе в каюту старшину Семёна. Здесь уже находились старший и второй помощники. Я же пребывал в прострации, кляня злую судьбу, столь бездарно и жестоко оборвавшую мои романтические отношения с юной принцессой Ленни...
В душе моей звучали печальные, а порой и траурные мелодии в диапазоне от Полонеза Огинского до моцартовского Реквиема.
– Die Leiden des jungen Werthers, – услышал я за своей спиной.
Примечание: «Страдания юного Вертера» – сентиментальный роман Иоганна Вольфганга Гёте.
Такую истинно арийскую речь, без намёка на русский акцент, мог выдать на судне только один человек.
– Невозможно без рыданий видеть страдания молодого Вертера! – театрально закатив голубые наглые зенки в направлении высших сил, продекламировал Эпельбаум.
Мне же, несмотря на терзающую душу вселенскую скорбь, удалось выдать в ответ куда более талантливую тираду, хотя и на родном русском языке. Не стесняясь в выражениях, я пожелал истинному арийцу противоестественного группового любовного экстаза с покойной Эльзой Кох, Евой Браун, а так же всей прочей нацистской гоп-компанией во главе с незабвенным дядюшкой Адди.
– С Евочкой было бы неплохо! – мечтательно отреагировал на мои пожелания рыжий, – особенно под винцо Либфраумильх, что в переводе означает «Молоко Богородицы». А вот прочих старичков-нациков прошу исключить – несексуальны-с! Найн унд найн, майн либэр юнге.
Примечание: «Нет и нет, мой дорогой юноша».
Короче, страдалец, тебе пакет от предмета грёз…
Геша протянул мне белый почтовый конверт, который был мною немедленно схвачен. Однако конверт был уже кем-то вскрыт и сиротски пуст.
– Издеваться, пёс! – взревел я с неизвестно откуда взявшимися интонациями актёра Черкасова в роли Иоанна Грозного.
Меня охватил бешеный, свойственный скорее роду Рюриковичей гнев, а также непреодолимое желание немедленно и собственноручно удавить холопа-кощунника...
Несколько обалдевший от столь нежданного проявления царского темперамента со стороны моей скромной персоны, Геша успокаивающе замахал руками.
– Спокойно, спокойно, параноик! Можно подумать, его оскорбляют в лучших чувствах. Времени у твоей норвежечки не было послания писать. На корму она во время отшвартовки запыхавшаяся прибежала и кричит:
«Дущка, дущка, дай это Влади, здесь мой дом!»
Адрес это её, – понял, зелень подкильная? Пишите письма…
– Парни, Толяныч до кубрика зовёт, – окликнул нас один из матросов.
***
– Дела наши, братва, неважные, – начал издалека Семен Анатольевич. – За всё надо платить! Решили мы немного побраконьерить, а в результате, влезли всем трудовым экипажем в очень грязное дело – большая политика называется. Владлен, конечно, больше знает, да пока не распространяется… – Семён повысил голос, перекрывая возникший было среди матросов ропот. – И правильно делает – для общей пользы! Дуракам объяснять смысла не вижу, а умные сами додумают...
Старшина, дожидаясь тишины, подержал паузу и вскоре продолжил:
Короче, парни, островок этот Медвежий не так прост... Когда нас норвежцы сюда под скалистое крылышко поместили, что нам первое в голову пришло? Правильно! Шхера эта секретная, на картах не обозначенная… Вопрос: зачем варяги нас сюда затащили, зачем шхеру эту перед нами засветили? Вопрос без ответа… Пока… Теперь дальше… – Владлен ознакомил меня с ночными показаниями нашего донника-эхолота. – Так вот! Похоже, подлодка под нами прошла, и не маленькая. Чья – не известно. Одно ясно – под островом есть что-то вроде тайной базы…
Последняя фраза Семёна произвела на кубрик сильное впечатление. Лица матросов выражали одновременно изумление, испуг и растерянность.
– Правильно понимаете, братва, – понизив голос, продолжил старшина. – На данный момент – тухлое наше дело. За это отдельное спасибо господину майору Бьернсону… Каждый год на морях-океанах исчезают без следа сотни малых и десятки больших судов. Не хочу вас стращать, но исчезни наш ржавый «Титаник» вместе с экипажем, это будет наше личное горе, ну и ещё наших близких. Мировой сенсации не последует…
В момент наступившей напряжённой тишины поднялся, сидевший на ступеньках трапа, непривычно серьёзный Эпельбаум:
– Толяныч, до меня только сейчас дошло. В свете новых обстоятельств, как говорится… Когда мы последний раз с викингами мои именины праздновали, то Йорик Скелет перебрал особенно шибко. Я его давай спать укладывать, а он, вроде как, бредить начал…
Какие-то «Сказки братьев Гримм» излагал. Говорил Йорик со мной по-немецки, так что кроме меня никто его бредней не понял. Дескать, Медвежий не просто остров, а вроде как пирог с сюрпризной начинкой, такой же, что норвежки с корабля преподнесли. Они в пирог монету серебряную запекли на удачу, так я чуть зуб не сломал об неё. Вот Йорик и хихикал, мол, кто Медвежий пирог укусить пожелает, тот зубки и обломает. И главное, что он выдал, мол, на острове этом, как в старом высохшем пироге, или в головке сыра, хитрые мышки завелись, норки в нём прогрызли, и живут себе, поживают...
– Спасибо, Гена, – кивнул старшина. – Ценная информация к размышлению, как говаривал незабвенный Штирлиц. Кстати, она подтверждает кое-какие, уже имеющиеся данные... Значит, так, братва, шутки за борт. Мы все здесь служили и все военнообязанные, поэтому поймёте…
Распоряжением капитана на нашем судне объявляется особое положение...
Единственный выход для нас – действовать быстро и решительно. Думаю, пока что, каких-то особых неприятностей от нас, простых рыбаков и нашего рыбацкого корыта они… – при слове «они» Семён направил указательный палец вниз, – ожидают меньше всего. Но это пока… То что наш сонар засёк их, выходящую из под острова субмарину эти джентльмены наверняка уже знают… В принципе, это не новость – лишние глаза и уши, оказавшиеся слишком близко к чужим серьёзным секретам, довольно быстро исчезают с концами… Если же нам, всё таки, удастся эти таинственные чужие серьёзные секреты засветить, хотя бы частично, то и зачищать нас, как свидетелей и очевидцев, уже не будет иметь смысла. Бессмысленной же местью такие серьёзные организации не занимаются. Дальше: ни водолазов, ни снаряжения у нас нет, и поэтому вниз… – старшина опять ткнул пальцем в сторону палубы, – вниз мы не пойдём. Мы пойдём наверх… Будем там их «мышиные норки» искать, – окончательно озадачил собравшихся моряков старшина.
14. Альпинисты
Избитое выражение: «Рояль в кустах».
Но, как говорят в Одессе: «Я вам скажу из жизни»… Самое странное, что этот пресловутый «рояль» почти всегда оказывается в нужном месте и в нужное время.
Старшина Семён Анатольевич, боцман Бронислав Устинович и ваш покорный слуга, все мы вместе направились в «Закрома Родины» – легендарную каптёрку под полубаком. Это была вотчина боцмана Друзя. Об этом скромном складском помещении на судне ходили легенды. Кроме пошлого «Закрома Родины», его так же называли «Пещерой Али Бабы». Между тем, на этом маленьком складе никогда не было ничего лишнего. Было лишь то, что могло вдруг срочно понадобиться, причём самым случайным и непредсказуемым образом.
В этом был какой-то мистический и, извините за плохой каламбур, высший промысел…
Ну, по какому, скажите, странному совпадению заядлый альпинист старшина Толяныч перед самым отходом в рейс был изгнан сварливой хозяйкой из съёмной квартиры? Якобы за громкую игру на гитаре… Покинул Толяныч своё прежнее жилище со старым рюкзаком набитым пожитками, а также с двумя пятидесяти килограммовыми баулами, наполненными, между прочим, новеньким альпинистским снаряжением…
Снаряжение было заграничным и баснословно дорогим. Семён заказал его ещё год назад у одного, работающего «на заказ» крутого фарцовщика... По слухам, старшина отдал за эти причиндалы для скалолазания сумму равную половине «Жигулей», вернее, «Лады» популярной тогда пятой модели в экспортной комплектации. И ещё страннее, что боцман согласился принять к себе, в судовую каптёрку на хранение эту, говоря прямо, контрабанду, вещи, попавшие в Союз не совсем легальным путём…
Боже мой, чего там только не оказалось, в этих баулах. У Семёна азартно заблестели глаза, когда он принялся разбирать все эти верёвки, обвязки, жумары и карабины. К нам подошли ещё двое ребят, товарищей Толяныча по альпинистским походам. Они сразу же заговорили между собой на особом, туманном для непосвящённых, альпинистском жаргоне. Зазвучали таинственные слова: френд, гри-гри, шлямбур. Всё это заграничное великолепие, смахивало на новогодние, ёлочные игрушки. Оно сверкало и переливалось праздничными яркими цветами. Альпинисты принялись быстро и деловито вооружать всю эту амуницию: обвязку, привязь, спусковик, маятник, репшнур.
В общем, не прошло и пары часов, как Семён начал свой подъём на вздымающиеся над нашей шхерой крутые чёрно-серые скалы. Два десятка горячо-сочувствующих, кровно заинтересованных зрителей собрались на открытой части каменистого островного берега. Чуть в стороне от нависающего над нашим гротом каменного козырька.
Медвежье крыло представляло собой очень сложное скалистое образование. Скалолазание здесь могло быть под силу только очень опытным спортсменам. На подъёме имелось множеством труднейших участков, порой с отрицательным углом восхождения. Часто встречались места, которые проще было бы обойти, однако времени для этого не было. Семён сноровисто забивал крючья и вставлял закладки, в которые, в свою очередь, вставлялся карабин. Один из матросов, товарищей Толяныча по альпинистским походам, страховал его, стоя внизу на скальном причале – он удерживал страховочный трос. Несколько раз Семён, вбивая крюк альпинистским молотком или вставляя очередную закладку, зависал вниз головой, словно огромная летучая мышь в зелёной пластиковой каске. Второй из друзей старшины решил подменить страхующего, который, несмотря на прохладную погоду, изрядно взмок от напряжения.
– Как думаешь, по норвежской классификации не меньше семерки плюс будет? – спросил он товарища, присевшего отдохнуть на плоском валуне.
– Да тут вся восьмёрка плюс, если не девятка! – ответил первый.
В этот момент Толяныч, поскользнувшись на влажном камне, сорвался и с криком «Держи!» полетел со скал спиной вниз.
Оба стоящих внизу альпиниста среагировали молниеносно. Они вдвоём, удерживая товарища от дальнейшего падения, повисли на страховочном тросе. Падая, Семён успел мгновенно сгруппироваться и на лету зацепился руками за выступающий из скалы камень.
Стоявшая внизу толпа в начале падения Семёна судорожно вздохнула:
– А-А-Х!!!
И через три секунды после его благополучного зацепа так же синхронно, но уже с явным облегчением выдохнула:
– У-У-Х!!!
Спустившегося со скал старшину подменили двое его товарищей, и уже сравнительно быстро поднялись на скалы по проложенному пути. Альпинисты продолжили восхождение вплоть до самых верхних уступов на высоте не менее ста метров. Здесь на вершине покорители Медвежьего крыла размяли спины, помахали натруженными руками и выпрямились во весь рост. Один из них, вооружившись морским биноклем, прокричал о том, что открылось ему с самой верхотуры:
– Справа и слева вершины метров по 400. Главную вершину видно, но далеко, на северо-востоке. В трёх километрах – узкая низина между скал. Вижу сарай деревянный ближе к берегу, лодка перевёрнута. Рядом дед какой-то, сети чинит.
– Добро, парни! – ответил Семён. – Давайте вниз, не светитесь, не надо, чтобы вас тоже увидели.
Мы с боцманом стояли подле старшины, упакованного в сбрую альпинистского снаряжения. Стояли, готовясь принять на себя страховку спускающихся вниз скалолазов.
– Хреново, – сказал Семён вполголоса. – Похоже, нет здесь никаких «мышкиных норок»… не в Туапсе, чай. Думать надо…
Неожиданно один из спускающихся альпинистов вскрикнул. Из-под посверкивающей металлом подошвы его ботинка вывернулся крупный валун и полетел вниз. Валун стал грузно ударяться о встречные уступы, выламывая массивные куски гранита.
– Камень! В сторону! – зычно крикнул старшина и кинулся прочь, увлекая нас за собой.
Он на ходу подхватил конец страховочной веревки, которую боцман, впрочем, из рук выпускать не собирался. Обвал был неслабый. Все ощутили отдачу от падения огромных кусков гранита, – словно произошли толчки землетрясения средней силы. К счастью, стоящим внизу обвал вреда не причинил, поскольку основная масса камней рухнула на нависающий над причалом козырёк – огромный скальный выступ.
Альпинисты, спускаясь, почти достигли этого, находящегося метрах в двадцати от земли выступа, но тут вдруг остановились и дуэтом издали радостный вопль:
– Есть! Есть норки!
Наши покорители скал спустились на широкий каменный козырёк. Под ним как раз и находилась наша стоянка. Как я уже говорил, это было что-то вроде глубоко врезанной в скалы каменной ниши, в которой полностью помещался наш траулер. С правой стороны каменный навес обрывался – там находился довольно большой участок каменистой суши. Отсюда скалолазы и начинали подъём. Оставшиеся внизу могли наблюдать за всеми их действиями. Однако значительная часть скал над каменным козырьком была скрыта для обзора снизу. Эта часть находилась на высоте примерно 20–30 метров над нами, и именно там, на козырьке, и остановились теперь спустившиеся вниз скалолазы.
– Здесь норка метра полтора в диаметре! Не для мышки, для мишки норка, – громко, чтобы услышали внизу, объяснял один из них.
– По бокам, слева внизу и метрах в семи справа, дыры поменьше – по полметра в диаметре, – добавил другой. – Внутри темень, фонари нужны.
– Парни, мы вот, что сделаем, – ответил снизу Семён. – Погодите спускаться, есть мысль. Устиныч, у тебя запасные шторм-трапы есть? Если несколько вместе связать, удобная дорога получится.
– Ну, – вздохнул боцман, – раз пошла такая пьянка… Есть три трапа по двадцать метров. Один новый и два бэушные, но крепкие, манильские.
– Ну, боцман, – рассмеялся старшина, – был бы ты девкой, я бы…
– Чего ты бы, король тресковый?! – осерчал старый моряк.
– Женился бы на тебе, усатый! – решительно и серьёзно заключил, позвякивая альпинистской сбруей, Анатолич.
– Ну, ежели законным браком – «тады ой», – принимая шутку-юмора, смягчился Устиныч. – В кормовой малярке, под брезентом, ещё два трапа по 15 метров. Пользуй приданое, женишок!
Я, вместе с другими оставшимися внизу матросами, организовал быструю доставку верёвочных лестниц. К месту действия со своей штурманской свитой подошёл капитан Владлен Георгиевич.
– Ну что, Анатолич? – обратился он к старшине. – Хорошее начало – половина дела. Информация наша, как цветные стёклышки – потихоньку складывается в красивый витраж. Сейчас поглядим, что за мишкины норки нам приоткрылись…
Он покрутил пальцем спираль по направлению к каменному навесу. Через час наверх уже вела удобная, привычная для моряков дорожка, состоящая из трёх связанных вместе шторм-трапов. Капитан, несмотря на тучность, ловко и быстро вскарабкался по ним. За ним последовали Семён, старпом Савва Кондратьевич и боцман. Оставшиеся внизу матросы, среди которых находился и я, стеснялись недолго. Я подхватил два тяжелых переносных фонаря с аккумуляторной зарядкой и перебросил их на ремнях за спину. Вместе с другими, сгорающими от любопытства и нетерпения моряками, ваш покорный слуга отправился к новооткрытым мишкиным норкам.
Мы поднялись на довольно обширное скальное плато. Оно оказалось сплошь усыпанным битым щебнем и камнями разной величины – последствиями недавнего обвала. Здесь мне пришлось совершить пренеприятное для моей мнительной персоны открытие. Взглянув вниз, я поперхнулся воздухом и с ужасом понял – у меня страх высоты. Никогда прежде я не чувствовал такого животного страха за свою шкуру. Я, бывало, с большим удовольствием лазил в детстве по крышам многоэтажек вместе с другими мальчишками, спокойно кружился на чёртовом колесе в парке. На крышах, признаюсь, бывало порой страшновато, но такого смертельного ужаса, как сейчас, я не испытывал никогда.
Захотелось лечь животом на острый битый камень, не шевелится, по возможности не дышать, а главное – не смотреть… не смотреть вниз!
Лезли в голову отчаянно идиотские мысли:
Дескать, если бы оказался вдруг под рукой смертельный яд, то лучше бы принять его и умереть мгновенно, но только не ощущать этого мерзкого, удушающего ужаса. Не чувствовать этого чёртова страха, выкручивающего, словно половую тряпку, мою бедную душу.
Меня выручили злость и стыд. Стыд и злость иногда бывают весьма полезны.
«Стоять, тварь! – заорал я на себя беззвучно. – Стоять! Любимец принцесс, мля!»
Для пущего эффекта я двинул кулаком под собственный кадык, закашлялся до слёз и стал понемногу приходить в себя. Тут я поймал пристальный взгляд Семёна. Он улыбнулся мне понимающей и ободряющей улыбкой.
Эта «Мишкина норка» и впрямь более напоминала вход в небольшую пещеру; человеку войти в нее было можно, правда, с глубоким поклоном. Две другие дыры так же были приличных размеров, но походили скорее на округлые отдушины, и человек протиснутся туда не смог бы ни при каких обстоятельствах. Я сбросил на камни, изрядно оттянувшие мне плечи тяжелые аккумуляторные фонари. И тут же услышал отчётливый лязг металла о металл. Один из фонарей задел железным корпусом довольно большой, размером с ладонь, плоский обломок рыжеватого цвета. Я поднял этот обломок и потер о брезентовые штаны. Сквозь осыпавшийся слой ржавчины проступили на металле рельефные латинские буквы: S NAV.
«US NAVY» – мысленно восстановил я надпись. Это был осколок американской авиабомбы…
Примечание: «US NAVY» – ВМФ США
15. Пещера
Зажав находку во влажной от пережитого ладони, я поспешил к группе моряков, совещавшихся у пещеры.
– Цемент, к бабке не ходи! Бетонный раствор! Причём, разводили лохи, хреновый получился раствор, песка много, – толковал Устиныч, растирая между пальцев тёмно-серый порошок. Его он соскоблил ножом с лежащего возле пещеры большого валуна.
– Может ты, Бронислав, точнее скажешь, когда именно эту пещерку замуровали? Хотя бы примерно – плюс, минус, – осведомился капитан и прищурился, что твой Ильич на картине «Ходоки у Ленина».
Боцман задумчиво пошевелил усами:
– Трудно сказать, Георгич, потому как замуровывали нору эту не раз, ну, как минимум, дважды. Впервые забетонировали давненько, лет двадцать, тридцать тому. Потом кто-то частично разрушил кладку, и восстановили её совсем недавно – меньше трех, пяти лет назад. Причём восстановили непрофессионально. Поскольку достаточно было одного нынешнего невеликого камнепада, чтобы все эти три кладки разом обвалились.
Мне не терпелось заявить о своей, как я был убеждён, важной находке. Пришлось, пренебрегая субординацией, влезть в беседу старших:
– Осколок вот нашёл. От бомбы штатовской, – смущаясь, объявил я.
– Оп-паньки! – обрадовался капитан и, не церемонясь, выхватил у меня теплую и влажную, потемневшую от пребывания в моей потной ладони, железку. – Что и требовалось доказать! Ещё одно крупное цветное стёклышко в нашу мозаику, – заявил он, пристально вглядываясь в ставшие вполне отчётливыми четыре латинские буквы.
– US NAVY, – американцы – догадался Владлен без моего эрудированного участия. – А ведь пещера эта – скорее след от сил человеческих, а не природных. Пробоина это в скале от авиабомбы американской, вот что…
– Та-ак, кое-что начинает проясняя-яться, – растягивая слова, произнес Устиныч. – Во время войны в этих широтах не один союзный конвой с лендлизом прошёл.
Американцы с англичанами в Мурманск оружие поставляли – танки, самолёты, орудия, боеприпасы… Продовольствия много везли. Одной американской тушенкой все фронта, да и тыл, считай, обеспечивали. Наши эту тушёнку «второй фронт» называли. Язвили, значит... Мы, мол, в войне с Гитлером кровью и жизнями участвуем, а союзнички наши, мол, тушёнкой. Да и тушёнка та была не очень. Полбанки мяса, остальное жир. Только и союзники своё получали от немца. Из тех конвоев, почитай, дай Бог половина до Мурманска доходила. Английские и американские суда и корабли с воздуха активно топили морские люфтваффе – асы немецкие. На море же их доставал Кригсмарине, надводный, а ещё пуще, подводный немецкий флот. Между прочим, подводники германские в этих краях в тайных местах со своими субмаринами базировались. Шхер скрытных в одной Норвегии тысячи, и поговаривают – в нашей Арктике с десяток. На Новой земле, в пещере, скелет нашли в мундире германском и бочки из-под солярки со свастикой, – где-то там, в гротах тайных, немецкие подлодки и хоронились.
– Так-то оно так, только почему американцы бомбу эту на остров сбросили? – поддержал разговор Семён. – И когда сбросили? Полярной ночью особо не разлетаешься по тем временам. У немцев хотя бы аэродромы на материке были, а у союзников где? Кроме того, конвой-то был английский, и с чего бы англичанам, даже если долетали сюда их самолёты, американскими бомбами кидаться.
– Ничего, парни. Придёт время, всё прояснится, и время это не за горами, – загадочно и не без патетики закруглил затянувшийся исторический диспут капитан. – Фонари давай, – протянул он ко мне руку.
– Владлен Георгиевич, – обратился к нему Семён, – разрешите вначале нам с ребятами разведать. Незнакомые пещеры вещь опасная, а нам оно как-то привычнее.
***
Освещая себе дорогу жёлтым лучом громоздкого фонаря, старшина осторожно двинулся вперёд. Двое его друзей, тихо позвякивая альпинистским снаряжением, направились за ним. Через каких-то полминуты всё ещё видимая нами, недалеко ушедшая группа остановилась, послышался отчётливый и словно усиленный мегафоном голос Семёна:
– Здесь обрыв глубокий, темно, дна не видно, луч не достаёт. Давайте ещё фонари, света больше надо.
Я бросился с оставшимися двумя фонарями вперёд. Скалолазы тут же включили эти, принесённые мной аккумуляторники. Скрестив три луча, парни принялись прощупывать светом этого мини прожектора находящееся перед ними неизвестное тёмное пространство. Мощности трёх фонарей явно не доставало, так что ни дна, ни противоположной стороны пещеры их свет не достигал. Мы видели только ближние скалистые стены и метров пятнадцать глубины отвесной пропасти. Внезапно луч света выхватил участок каменной стены, мелькнул ряд тёмных, параллельно расположенных полос. Прямо под нами находилась лестница из железных, вбитых в гранит скоб.
– Когда долго везёт, надо остановиться и подумать – а не везёт ли это везение в ад, – изрёк нечто смахивающее на древнюю китайскую мудрость, стоящий у нас за спинами боцман.
Он тоже увидел лестницу из скоб, ведущую в темноту и, похоже, это внезапное таинственное открытие вдохновило его на пышную дальневосточную велеречивость.
Капитан стоял рядом, внимательно оценивая обстановку, и, наконец, произнёс:
– Вот что, мой хитро-мудрый боцман. Сейчас во главе со мной, наивным простаком-капитаном, все идут вниз, обратно на борт нашего ковчега. Там мы отобедаем и, некоторое время, будем думать свои скромные думы. Покончив с этим процессом, мы протянем сюда электрокабель и поднимем малый прожектор с мостика. Вы же, о, мой высоколобый друг, в качестве верного последователь Конфуция, останетесь здесь, в уютной тьме, вместе с вашим учеником, юнгой-философом. Будете нести вахту у этого загадочного, ведущего в неизвестность места, – мотнул он бородой в сторону пропасти. – Пофилософствуйте здесь пару часов. О судьбах мироздания подискутируйте. И смотрите, чтобы никакие приведения здесь не шныряли. Вот тебе, боцман, оружие на всякий пожарный, – мастер достал из кармана необъятной куртки ракетницу и протянул Устинычу.
Тот принял ракетницу со вздохом, полным безысходности, и уселся у каменной стены, напротив провала. Я последовал его примеру и примостился рядом.
***
Бдение в тёмной сырой пещере, расположенной на острове, от которого рукой подать до Северного полюса, занятие не из приятных. То обстоятельство, что над этим островом 24 часа в сутки висит незаходящее летнее полярное Солнце рядышком с бледной Луной, особого тепла не добавляет. Немного утешает мысль, что зимой здесь было бы отчасти прохладнее. Услышав дробно-красноречивое постукивание моих зубов, Бронислав Устиныч мудро заметил:
– Ну, вот что, малой, пошли-ка наружу. Там какое-никакое, а солнышко. Пока же вот, глотни... Это я тебе как медик прописываю, – он протянул мне плоскую титановую флягу и, шмыгнув носом, добавил: – Нам с тобой сейчас только простуды недоставало.
Во фляге, как я и предполагал, был всё тот же веселящий янтарный напиток – виски «Катти Сарк».
«Владыка морей, благослови запасливых и главное – щедрых боцманов!» – с умилением подумал я и отхлебнул...
Бронислав Устиныч, исключительно из соображений профилактики простудных заболеваний, приложился к фляге и сам. После чего гортанно крякнул, привычно оправил усы и продолжил свою гренландскую сагу:
– Знаешь, Паганюха, а ведь у небольших народов, имеющих крохотные, похожие на посёлки столицы, есть масса своих выгод и преимуществ. К примеру, все знают всех и все родственники... Помнится, я посетовал Минику, что на столь важное мероприятие, как гренландская охота меня, советского моряка, совершенно точно не отпустит начальство. Тогда мой новый друг кивнул и уверено заявил, что всё устроит. Я, честно скажу, не поверил – привык, что в нашем мире слова недорого стоят. Однако утром вызывает меня капитан наш Ромуальд Никанорович… Ну, ты помнишь – махонький такой. Мы ещё этого самого капитошу с его же вторым штурманом Борюней, два лося рогатых, случайно на мостике зашибли. Ну, это когда трёшник, младший штурман, Витька Шептицкий местный айсберг на таран взял...
Так вот, зовёт меня Ромуальд в свою каюту и торжественно так, бородёнку пошкрябывая, заявляет:
«Для вас, Бронислав Устинович, есть задание государственной важности. Высокое партийное руководство доверяет вам, беспартийному (цени, мол!) проведение важнейшего мероприятия политического, можно сказать, значения! – так и сказал, Цицерон морской! – Вы направляетесь укреплять мир и дружбу между советским народом и коренным населением острова Гренландия. Доверяем мы вам, поскольку вы зарекомендовали себя как ответственный и в меру пьющий товарищ. От себя добавлю: Бронислав, не подведи, покажи товарищам чукчам… тьфу, эскимосам настоящее советское воспитание. Вот тебе командировочные, целых 25 американских долларов, но особо там не шикуй, будь скромен»…
Выхожу я с мостика, спускаюсь по трапу, а у нашего борта Миник стоит. На капот своего зелёного «Москвича» облокотился и улыбается. Ну, что твой Элвис Пресли возле розового Кадиллака.
«Гутен так, – говорит, – майне кляйне брудер». Это я-то, его маленький братец… Шутит, человек значит. Оно и понятно… это он промеж своих эскимосов высокий да статный, а мне мой новый друг-ааккияк едва по грудь. Наклонился я к нему поздороваться, а он тут странное удумал – ухватил меня рукой за шею, подтянулся, как на турнике, и давай своим носом о мой гордый, почти де бержераковский шнобель тереться.
Я аж взмок с перепугу, оттолкнул его слегка: «Вас ист дас?!» – спрашиваю. Что это, мол, за шутки?
Он смеётся и отвечает:
«Давай, – говорит, – садись, поехали. По-нашему это было просто приветствие. А если с девушкой целоваться, опять же, по-нашему – тогда не так простецки, как сейчас, а совсем по-другому, деликатнее, нежнее и тоньше. Куда там, поцелуям вашим... Наши носы умеют выразить в тысячу раз больше чувства, чем ваши губы. Ну, это ничего, – говорит, – наши невесты тебя быстро обучат».
Взглянул на меня в зеркало заднего вида и серьёзно так добавил: «Если захотят».
А с командировкой этой охотничьей он так устроил. Гренландия уже тогда была чем-то вроде автономной провинции в королевстве Дания. И было у них кое-какое самоуправление, и даже своё правительство местное, – ну, что-то вроде наших месткомов или собесов, я не очень вникал. Ну, а Миник, дружок мой новоиспечённый, не последний в таком месткоме человек оказался. К тому же один из его дядьёв ни больше, ни меньше, как член правления фирмы «Урсус», – той самой, которая наш траулер зафрахтовала.
Дальше – дело техники. Позвонили из этого гренландского месткома нашему представителю из министерства. Ну, тому, который в фетровой шляпе щеголял. Пообщались с ним по-деловому, мол, для обмена производственным опытом нужен надёжный человек из экипажа вашего траулера. Да чтобы какой-то из трёх языков знал: датский, английский или хотя бы немецкий. Всё просто… И вот я с Миником уже в пути… на охоту…
Выехали мы за город, подъехали к какому-то длинному ангару. Миник ворота открыл, а там вездеход на гусеничном ходу. Тут он из багажника москвича достает ружьё, не новое, но ухоженное, германской фирмы «Зауэр». А это, между прочим, знаменитая двуствольная, вертикалка, на стволе фирменный знак отштампован, три крупповских пересекающихся кольца.
Пока Миник вездеход готовил, я к сопке отошел, ружьё пристрелять. Благо патронташ он мне тоже выдал. Стрелял я ещё с войны неплохо. Однако гладкоствол особой сноровки требует. Пристрелялся я по камешкам, всё хорошо – бьёт кучно.
Сели мы в вездеход, поехали. Местность тяжелая – тундра да скалы, трава редкая, чаще мох. Растрясло меня с непривычки, я же не танкист какой, не дай Боже. Долго ехали, всё на север, часа четыре. Всё время в гору и снежных полей всё больше и больше. Вдруг, ещё один резкий подъём – и выскакивает наш вездеход на ледяное, белое плато, сплошь покрытое волнами застывшего снега.
Как будто на море шторм был, и волны эти какой-то чародей в один миг заморозил. Ох, и красота, скажу я тебе! Всё беспредельное, до горизонта пространство, сверкает, лучами солнечными играет, как будто алмазами усыпанное, даже глаза заслезились. Этого не передать, это надо видеть.
Что сказать – Великое ледяное царство.