6. Обыкновенное чудо
Девушку звали Ленни.
Правда, когда наутро я вновь увидел ее, мне это было еще не ведомо. Она, в сопровождении какого-то парня, карабкалась вниз по переходному мостику на нашу палубу. Вдвоем, держа за синие ручки, они несли большой пластиковый бидон. Бидон, судя по всему, был не легок, литров на тридцать, и в нем, похоже, булькала какая-то химия. Парень был высок, гораздо выше девицы, и я со странным облегчением констатировал, что мы с ней примерно одного роста…
Нести поклажу из-за разницы в росте им было явно неудобно. У меня появился повод вмешаться. Я протянул ей руку – давай, мол, помогу. Она улыбнулась уже знакомой, еще вчера сразившей меня улыбкой.
– Прифьет, как дала? – вдруг выдала она до боли знакомую фразу.
– Ты преподаешь своим знакомым русский язык? – спросил я первое, что пришло в голову.
– Как ты знаешь? – явно изумленная моей нечеловеческой проницательностью, ответила она вопросом на вопрос.
Она говорила по-русски! Часто ошибаясь, с сильным акцентом, но она говорила по-русски!
Я стоял со счастливой улыбкой дефективного... Видимо, высокому парню все это начинало надоедать. Он аккуратно поставил тяжелую флягу на мою ногу и с ледяной вежливостью эсквайра по-английски осведомился:
– Не соблаговолит ли досточтимый сэр принять от нашего экипажа, в качестве скромного презента, этот шампунь для уборки санитарных помещений?
– Что, такой плохой запах? – покраснев от неожиданности и стыда за родной траулер, отчего-то шепотом спросил я.
– Ужасно, сэр. Просто катастрофа, – печально закивал норвежец. – Надеюсь, этот изящный тридцатилитровый флакон гигиенического средства «Хвойный лес» вам поможет.
Парень гулко булькнул флягой с еловой веткой на этикетке. После чего приподнял её и попытался вернуть обратно на мою ногу. Однако я, с несвойственной мне сноровкой, успел отскочить.
– Ничего, ничего. Я помогай! – вовремя решила вмешаться девушка и протянула мне узкую ладонь. – Май нэйм из Ленни. Ленни Бьернсон. Так приятно!
– Так приятно! – согласился я вполне искренне и протянул руку, забыв, между прочим, представиться. Она ответила неожиданно сильным для девушки ее сложения рукопожатием.
– Я не нарочно слышать, как тебя называть друзья. Как это… Погоняло! – заявила, довольная своей осведомлённостью Ленни.
Мне не пришло в голову уточнять, насколько она близка к истине. Чтобы не мучить норвежскую девушку громоздкими для нерусского уха Владимирами, Володями, Вовками и уж тем более, Вовочками, я решил примитивно сократиться и выдал:
– Влади. Зови меня Влади.
Какая это была роковая ошибка – я понял позднее. Рыжая скотина Геша засунул мокрый нос в судовую парную, в которой я мирно пребывал, и гнусаво проблеял:
– Влади, девочка моя. Твой суслик идет к тебе. Чмоки, чмоки – заодно и помоемся!
Надо сказать, что промысловые суда в рейсе и вправду не благоухают. Когда идет рыба, то просто не до тщательной уборки – нет времени. Это уже на переходе в порт всё судно драят и моют, сливая грязь в льялы мощными струями забортной воды из пожарных гидрантов.
Впрочем, в тот день генеральная уборка на нашем рыбачке удалась на славу!
Боцман с русской щедростью плеснул на палубу половину бывшего в нерусской фляге, мыльного, резко пахнущего хвоей туалетного счастья. После чего принялся поливать это дело мощным напором судового пожарного гидранта.
Эффект не заставил себя ожидать. Наш работяга «Жуковск» начал стремительно превращаться в заполненное душистой хвойной пеной исполинское и невыносимо гламурное джакузи. Чем остервенело-старательнее смывал нарождающуюся пену за борт боцман, тем более агрессивно и вызывающе эта субстанция себя вела…
Происходящее начинало напоминать киносъёмку новаторского триллера с оригинальным рабочим названием «Пена атакует!»
Пахучее, интимно потрескивающее мыльное облако заполняло собой все судовое пространство. Оно проникало в каждую щель… Выйдя из каюты или поднявшись из машинного отделения, человек попадал, как бы, между мирами. Здесь, как в чёрной дыре, не было ни времени, ни пространства. Вся близлежащая часть Вселенной являла собой потрескивающую, благоухающую хвоей нирвану, банно-прачечный Эдем.
И только неромантичный капитан Дураченко не оценил этого намека судьбы, дескать: смирись, оставь суету и заботы, отринь страсти, человек, содрогнись перед лицом вечности! Его красное, обрамленное седой бородой, разъяренное лицо показалось из верхотуры третьего этажа палубной надстройки. Капитанская голова, увенчанная пенной шапочкой, словно нимбом, торжественно и мощно осветилась солнечными лучами из-за просветов облаков.
– Бо-оцман! – раздался сверху усиленный микрофоном громоподобный глас капитана. И еще раз громоподобно: – Бо-оцман!
Несчастный, изнемогший в борьбе с мыльной напастью, мокрый до нитки Устиныч возвёл очи горе.
– Бронислав Устиныч! – продолжил вдруг капитан с неожиданной, что называется – ледяной вежливостью.
Причиной тому была следующая диспозиция – наш пенный ковчег был пришвартован своим правым бортом к левому борту норвежца.
Когда началась эта мыльная, окрашенная неповторимым национальным колоритом опера, весь личный состав «Сенье», включая вахтенных, высыпал на левый борт. По мере явления из недр, нижних палуб нашего намыленного морского скитальца очередного плюющегося хвойным шампунем пенного призрака, норвежцы все более впадали в состояние клинической истерии. Выход на авансцену главного персонажа – мастера Дураченко в роли Саваофа на воздусях, сопровождался уже обессиленным молчанием публики. Наш мастер вовремя заметил благодарных зрителей и счел за благо не подливать масла, пардон, мыла в… пространство.
– Бронислав Устиныч! – продолжил Владлен нарочито спокойным тоном.
– Слушаю вас, Владлен Георгиевич, – не без претензии на светскость ответствовал мокрый боцман.
– А не жмут ли вам фистикулы, любезнейший? – с медоточивым иезуитством осведомилось начальство.
– Никак нет, Владлен Георгиевич, ничуть, – последовала в ответ чарующая боцманская улыбка из-под усов.
Непринужденная беседа двух светских, точнее, морских львов была бесцеремонно прервана резкой командой по-норвежски. Последняя раздалась, по громкой связи, из командирской рубки сторожевика. Галерка мгновенно опустела. Зрители без аплодисментов исчезли по местам несения службы.
– Влади! – раздался с палубы норвежца знакомый девичий голос. – Иди на меня!
– Не теряйся, Паганюха, беги, а то передумает, – глумливым Петрушкой прогнусавил вездесущий пошляк Геша.
Я не без смущения поднялся по трапу на борт норвежца. Лени взяла меня за руку своей теплой ладонью. Этот, казалось бы, невинный жест вызвал у меня приступ внезапной аритмии.
– Надо брать кимикэл анализ фиш, ваш рыба. И еще, наш кук, повар, просила один, два картон рыба нам на обед, – сказала она.
Мы заглянули на камбуз, где кук, она же, кок – молодая, лет двадцати пяти, рыжеволосая, пышногрудая фру – посмеиваясь и весело косясь в мою сторону, о чем-то переговорила с Ленни. После этого произошло совсем уж немыслимое. Эта нераскаявшаяся Магдалина приблизилась и, демонстрируя абсолютное отсутствие комплексов, двумя толстыми пальцами пребольно ущипнула меня за щеку.
– Найс бэби! – сложив губы трубочкой, смачно прогудела она, словно и в самом деле имела перед собой пухлощекого, розового, пускающего пузыри младенца. Я отскочил, шипя от боли и негодования. При этом я чувствовал, как заливаюсь пунцовым колером вареного лобстера. Агрессорша погрозила мне толстым пальцем и томным голосом добавила по-английски:
– Проголодаешься, приходи, когда захочешь. Я с удовольствием дам тебе грудь.
От дальнейшего, возможно, рокового развития событий, меня спасла Ленни.
– Идем! – она по-хозяйски схватила меня за указательный палец и потащила из камбуза.
Я охотно подчинился. Процесс волочения за палец доставлял мне какое-то особое, возможно, эротическое удовольствие. Видимо, все дело было в волочившей меня персоне.
– Эта повар Марта – джаст крэйзи, – рассказывала мне по дороге Ленни. – Один бедный бой получал от неё сюда, – Ленни коснулась моего затылка. – Бой сказал, что в её суп много кэлори, как у неё здесь, – она похлопала себя по аккуратной упругой попке. – Бедный бой упадал в большой кастрюль с горячий суп. Доктор сказал, что его голова из брэйн ин шок, умотрясение, а низ его спина, как вареный стэйк – невкусно, но можно кушать.
Её рассказ и мое эротическое удовольствие от волочения за палец прервал знакомый баритон:
– Капрал Бьернсон!
В узком корабельном коридоре прямо перед нами возвышался, собственной персоной, майор Свен Бьернсон. Он отозвал Ленни в сторону, коротко переговорил с ней, кивнул и перевел взгляд на меня.
– Хау а ю? – поинтересовалось начальство.
Я, было, открыл рот, однако Бьернсон опередил меня:
– Р-райт! – ответил он сам себе со знакомым раскатистым R и, заложив за спину руки в черных лайковых перчатках, отправился далее по коридору.
– Вы однофамильцы? – спросил я, когда долговязая фигура исчезла из виду.
– Йа, одна фэмэли – орлогс-кэйптэн май анкл, – она отперла ключом дверь и мы вошли в помещение, похожее на кладовую.
– Дядя? – удивился я. – Вот те здрасте! Погоди, майор твой дядя! Ты капрал! У вас что, династия?
– Как ты знаешь? – изумилась она в свой черед и смешно приподняла выщипанные бровки. – Йа! Да, династия… Дед моего дяди, майора Свена Бьернсона приезжать фром Свэдэн. Он был граф Бьернсон, брат король Бернадот.
– Убиться можно! – изумился я на одесский манер. – Так ты потомок наполеоновского маршала, отпрыск династии Бернадотов, королей Швеции и Норвегии? Ты что, принцесса?
– Йа, принцесс, чуть-чуть, – девушка, очаровательно наморщив носик, показала пальчиками насколько чуть-чуть.
Неожиданно Ленни обвила руками мою шею и прильнула теплыми, солоноватыми губами к моим, пересохшим от вселенского восторга.
7. Паруса Катти Сарк
По словам все той рыжей бестии Эпельбаума, ваш покорный слуга спускался по трапу на родной борт с «мечтательно-счастливой физиономией клинического идиота». На вытянутых руках я торжественно нёс большую пластиковую ёмкость, весьма напоминающую детскую ванночку для купания младенцев. Ванночка была заполнена пёстрыми картонными коробками. Как выяснилось позднее, внутри этих коробок находились хитро сработанные, буржуйские анализаторы качества рыбы. Все вышеуказанные обстоятельства и предметы, вкупе с моей нечеловеческой паганельской ловкостью, превратило такое несложное сооружение, как корабельные сходни, в практически непреодолимое препятствие…
Наверное, в прошлой жизни я был домашним гусем…
Нереализованная мечта о полете тайно жгла моё сердце и в этой жизни. Пролетая над родной, свежевымытой, благоухающей хвойным мылом палубой, я столкнулся с проблемой выбора. Мне предстояло одно из двух, либо обогнать летящую впереди, детскую ванночку с грузом и приземлиться за бортом нашего траулера, либо избрать в качестве более комфортного пункта прибытия родную палубу. Благо, что совсем близко ярким посадочным знаком маячила чья-то рыжая голова…
Близкое знакомство с костлявым арийским естеством Генриха Оскаровича не входило в число моих ближайших планов. Тем не менее, встреча двух добрых друзей прошла в теплой непринужденной обстановке…
– Пенипона Дульядед Рама тринадцатый! Свазиленд об Лесото через Антананариву поперек брашпиля! В рот тебе клеш, сволота малолетняя! – блеснул сбитый с ног Эпельбаум знанием географии и прочих гуманитарных наук.
***
Наша судовая разведка тем временем не дремала. В русский матросский кубрик пригласили парочку языков из числа юных театралов-десантников. Норвежских ребят, что называется, приманили на любопытство. Наши парни, как говориться, накрыли поляну… и поляна сия заслуживает отдельного описания.
Вы знаете, что такое мороженый рулет из атлантической скумбрии? Не знаете? Тогда поезжайте в Мурманск и спросите! Нет, вы поезжайте и спросите! Ей-богу, оно того стоит!
Филе свежевыловленной, пухленькой атлантической скумбрии замачивают на короткое время в тузлуке, насыщенном соляном растворе, после чего скатывают в рулет с кусочками чеснока, лавровым листом и горошками чёрного перца. Всё это ненадолго замораживают в морозильном трюме…
Получается потрясающий, нежнейший полярный деликатес с остро-пряным, непередаваемо свежим, изыскано-оригинальный запахом и вкусом. Льдистое, ароматное совершенство самым буквальным образом тает во рту…
Как-то в тропиках, примерно по тому же рецепту, мне довелось готовить рулет из филе сто килограммовой скумбриеобразной меч-рыбы. Получилось неплохо, но… не то.
Норвежские гости и их хлебосольные хозяева, в общем, посидели неплохо. Алкоголь в рейсе не приветствуется, но, как говорится, у нас с собой было!
В качестве переводчика дебютировал все тот же рыжий Эпельбаум. Бабушкины уроки родного немецкого языка не прошли для него даром, более того, оказались весьма полезными.
Кстати, норвежские ребята, в отличие от нашей братии, в школе не баклушничали, а действительно учили иностранные языки. Немецкий язык входил в число обязательных предметов.
В процессе русско-норвежского братания при помощи языка Шиллера, Гёте и Шикльгрубера была получена следующая ценная информация:
Прежде всего, сторожевик типа «Нордкап» – «Сенье» не должен был находиться в акватории острова Медвежий! Здесь вообще в течение нескольких недель не должны были находиться корабли береговой охраны норвежского ВМФ!
Норвежское военно-морское командование временно отозвало все боевые корабли Королевства в территориальные воды материковой Норвегии. Причина была в некоем политическом правительственном кризисе в королевстве, связанном со свежеразведанными, огромными нефтяными месторождениями на морском шельфе Норвегии…
По словам наших новых друзей «для отвлечения внимания от нефтяной темы» в газетах выходили заказные статьи, а на телевидении усиленно и нарочито остро обсуждалась тема разграбления русскими морских рыбных богатств страны…
Наш «Сенье» только что сошёл со стапелей кораблестроительной верфи. А посему, должен был, проходить ходовые испытания, то есть бороздить прибрежные воды где-нибудь у побережья, в районе порта Тромсё.
Однако, командир «Сенье» майор Свен Бьернсон то ли, руководствуясь чувством долга офицера и патриота, желающего приструнить русских, то ли по какой-то иной неизвестной причине самовольно и самоуправно принял решение следовать в сектор острова Медвежий….
Выслушав юных, подвыпивших, словоохотливых норвежцев, мы рассудили так:
Скорее всего, состоявшееся показательное задержание и демонстративное дефиле с нашим бедным арестованным «Жуковском» имело целью напугать всех потенциальных нарушителей-браконьеров. Эта устрашающая акция предназначалась многочисленной и пестрой группе иностранных и, прежде всего, советских судов, промышляющих у Медвежьего. И лишь внезапно разыгравшийся ураган, а также проблемы с одним из двигателей необкатанного сторожевика «Сенье» смешали планы майора Бьернсона.
Честно говоря, наши советские морячки, все до одного прошедшие срочную военную службу, были немало удивлены поведением своих норвежских коллег.
У них возникли элементарные вопросы:
Существовала, а если да, то куда смотрела контрразведка норвежских ВМФ? Проводилась ли хоть какая-то работа с личным составом на весьма актуальную для военных тему: «Болтун находка для шпиона»?! Эти вопросы так и остались без ответа.
***
Светлым полярным вечером, часов, эдак, в восемь, в скромном, уютном, немного пропахшем мужским духом и рыбой матросском кубрике возник наш новый корешок до гроба – Юрик Скелет. Вообще-то, вчерашней ночью старший капрал представился как Йорик Бриньюльф. Однако уже через пару часов общения с нашими северными альбатросами Бедный Йорик, страдавший, скорее, избытком роста, но не веса был скоропостижно перекрещен в Юрика Скелета. Иногда для разнообразия к нему обращались иначе. Например, так:
«Cлышь, Юрок, дай я тя, братан, варяжская твоя морда, поцелую. Нет, погоди, сначала выпьем на брудершвахт… или нет, на брудершвайн… ну, ты, зёма, понял».
Не помню точно, действовал ли уже тогда в королевстве сухой закон или нет, но Йорик, в качестве варяжского гостя, выступать его сторонником явно не собирался. Когда на второй день тощий Йорик появился в русском матросском кубрике, за пазухой у него что-то булькало. Этим что-то оказалась завернутая, почему-то, в красно-сине-крестоносный норвежский флаг литровая бутылка виски «Катти Сарк»…
Так вышло, что еще вчера нетрезвый толмач Гена Эпельбаум сообщил о своем нынешнем дне рождения и, от широты своей давно обрусевшей немецкой души, пригласил к себе на днюху всю ораву дружелюбных варягов. Следом за Юриком шествовал белобрысый красавчик Фритьоф, вылитый Ди Каприо из «Титаника»; впрочем, тогда Леонардо еще «под стол пешком ходил» или даже ещё не родился.
Фритьоф был той самой звездой палубной самодеятельности, разыгравшей перед нами что-то вроде самурайских воинственных разборок. Кроме этих двоих явились еще трое или четверо незнакомых норвежских ребят. Но главный и самый приятный сюрприз был впереди. На трапе, ведущем вниз в наши матросские покои, знакомый девичий голос мелодично запел:
– Хэпи бёфдэй ту ю! Хэпи бефдэй ту ю! – На пороге кубрика стояла и улыбалась Моя Ленни.
Она была одета в гражданское, расклешенные синие джинсы и модную в те годы узкую блузку с логотипом шведского квартета АББА. В руках Ленни держала большой, круглый и, судя по запаху, свежеиспеченный пирог. Пирог был украшен клюквой и дольками лимона. На вершине этого кулинарного шедевра восседал маленький игрушечный клоун с красным носом и красной же, торчащей во все стороны фирменной цирковой прической.
Ленни полагалось в третий раз пропеть «хэпи бёфдэй», но уже с указанием имени потерпевшего. Она, улыбаясь, потыкала пальчиком в сторону зардевшегося, что маков цвет, именинника, призывая присутствующих подсказать его имя.
– Cволочь, сволочь рыжая! – подсказал кто-то из дорогих коллег-товарищей. Гену спасло улучшающееся на глазах владение Ленни нюансами русской речи.
– Най, най! Он не есть сволощ. Он есть… как это – найс соул? – повернулась она ко мне.
– Душка! – догадался я.
– Йа! Йа! Дущка! – Ленни резво запрыгала на месте, рискуя уронить пирог на палубу. Доверив безопасность деликатеса моим надежным рукам, она приблизилась к новорожденному и нежно чмокнула его в пылающую, пунцовую щеку.
– Хэпи бефдэй ту дущка! – провозгласила Ленни.
Рыжего проняло до глубины его немецко-русского естества…
Гена весь вечер не сводил с Ленни преданных голубых глаз. Что касается пирога, то он оказался не только с рыбой, но и с ревенем, – и в этом была некая скандинавская пикантность. Испекла его Ленни при мощной поддержке пышнотелой Марты, чьим оригинальным предложением о кормлении я так и не воспользовался…
В кубрике было очень тесно и очень весело. Помню ощущение распирающей юношеской гордости, когда дивно благоухающая Ленни уютно расположилась у меня на коленях. Я тут же неимоверно вырос в собственных глазах. Моя обычная застенчивость мгновенно скрылась в волнах гормонального шторма, и я обозрел товарищей взглядом бывалого морского орла. И лишь чуть заметная, явно презрительная ухмылка нордического красавца Фритьофа быстро привела меня в чувство…
Незаметно дело дошло до культурной программы. Старшина Толяныч достал свою семиструнную, настроил её и взял несколько виртуозных аккордов. Семен Анатольевич исполнял свою любимую «Вершину» из кинофильма «Вертикаль». В 1967 году он, молодой инструктор по альпинизму, познакомился с великим Высоцким на съемках этого фильма. Владимир и Семён оказались, что называется, родственными душами, и даже внешне они походили на братьев. Только Семен был повыше ростом и, как признавался сам Владимир Семенович, лучше, профессиональнее играл на гитаре.
– Профессиональнее не значит – талантливее, – парировал Семен Анатольевич.
Через два месяца, в конце июля, он выйдет под бодрую песенку о Московской Олимпиаде из радиорубки, сжимая в руке смятую радиограмму.
– Семёныч умер, – почти прошепчет он пересохшими губами и замолчит надолго, уставившись на сидящую у кромки фальшборта серую чайку.
А в тот вечер тесный кубрик, набитый людьми, захватила мощная энергетика великой песни, не нуждающейся в переводе. Всякий раз, услышав ее, я вижу лицо Семена, вдохновенно поющего эти строки, – строки, ставшие его судьбой:
Нет алых роз и траурных лент,
И не похож на монумент,
Тот камень, что покой тебе подарил.
Как Вечным огнем, сверкает днем
Вершина изумрудным льдом,
Которую ты так и не покорил.
Семен погиб через год, в горах на Кавказе, спасая в неожиданный буран группу неопытных альпинистов.
8. Поэтический вечер
Устав от гама и тесноты матросского кубрика, мы с Ленни покинули пирующих друзей и поднялись по трапу, на свежий воздух. Здесь на верхней палубе мы встретили группу лирически настроенных мужчин. На круглых бухтах швартовных тросов, укрытых чистой ветошью, у возвышения трюмного люка, накрытого чистым куском парусины, словно за столиком уличного кафе, сидели четверо: старшина Толяныч тихо напевал что-то под перебор своей семиструнной гитары. Капитан Владлен Георгиевич, словно седобородый посажённый отец на деревенской свадьбе, солидно восседал во главе стола. Рядом старпом Савва Кондратьевич печально покачивал бритой головой в такт гитарным аккордам. И довершал эту живописную группу колоритных мужчин незаменимый и вездесущий боцман Друзь.
К нашему с Ленни внезапному появлению компания отнеслась вполне доброжелательно. Обычно суровый Владлен заулыбался и даже слегка разрумянился, отчего стал походить на подтаявшего деда Мороза.
– Ситдаун, доча, – похлопал он на место подле себя.
– О, май гад. Как он похож на мой дед Урхо! – прошептала мне на ухо Ленни.
– Ну нет, кэп наш не такой уж и гад, – сострил я не то, чтобы слишком удачно.
Тем временем изрядно поддатый боцман, что называется «снял тапочки и полез в душу». Обняв нас с Ленни за плечи, он со слезой в голосе, принялся причитать:
– Ребята мои дорогие! Смотрю я на вас, и душа рыдает. Вы же классика, вечный сюжет – Рома и Юля, Орфей и Эвридика...
Боцман еще чего бы наговорил, но мужика захлестнули эмоции и он, всхлипнув, с влажным носом полез целоваться. Полез, естественно, не ко мне…
Ленни, прижав к груди сжатые кулачки, со смущенной улыбкой попыталась спрятаться за моей надежной спиной. Спасая свою юную подругу от боцманских ласк, я сам бросился в его благоухающие объятья.
– Устиныч, стихи почитаете? Что-нибудь из классиков. Свои, например, – выдал я спасительную идею.
Бронислав Устиныч окинул публику вмиг прояснившимся взором.
– Вальдамир! – Боцман вскинул голову и принял позу, подобающую, на его взгляд, поэтической декламации.
– Елене, если затруднится с пониманием, все поясню сам.
– На языке Шекспира и Бернса? – догадался я.
– Именно! – не без вызова подтвердил благородный служителя Аполлона и открыл свой поэтический вечер: – Ода в белом верлибре, – посуровев лицом и голосом, провозгласил декламатор. Мне же, не знаю – почему, примерещилось: Ода о белом верблюде.
– Раскинулся залив широкий, на много милей врезался он в землю!
От брака с солнцем и луной полярной рожден им был на побережье город, —
драматично зарокотал боцман.
Я тут же живо представил себе картину: как на некое побережье ползет на четвереньках хронически нетрезвый мужчина с роковой фамилией Залив. Мужчина нетрадиционно обременен огромным животом.
Несчастный басом стенает и охает, явно собираясь рожать, и не каких-то там мальчиков и девочек, нет – целый город! Несколько смущала проблема отцовства. Хотелось поинтересоваться: кто же, собственно, из двух небесных полярников – луна или солнце – собирается отвечать за содеянное?
– Яай шёнер икке! Я не понимай! – забеспокоилась Ленни.
– Ты не одинока, – поспешил успокоить я девушку.
Тут зазвучали патриотические мотивы, правда, уже не в белом, а скорее в военно-морском верлибре. Лицо Устиныча приобрело воинственное выражение, а голос посуровел:
– В борта союзного конвоя торпеды крупповский металл
Вгрызался хищно, за собою надежды он не оставлял.
Но след пиратской субмарины не растворялся в глубине.
Качались траурные пятна на русской северной волне!
«Вот это уже лучше, – решил я, – народу должно нравиться. „Глубине – волне“ даже как-то захлестывает».
– Йа, таккь. Я понимай. Cтихи про война с Гитлер. Итс ноу бэд. Эт-то не плохо, – подтвердила мое впечатление Ленни.
Далее последовали производственные сонеты. Устиныч здесь «замахнулся на Вильяма нашего Шекспира»:
– Постыла жизнь и ни к чему пытаться
достоинства хоть каплю сохранить.
Несчастный человек, я должен унижаться,
лишь б что-нибудь на складе получить.
Частица «лишь б», произнесенная с нервическим скрежетом зубовным, впечатляла особо.
Драматически прозвучало стихотворение «Под судом». Эта была реальная история из жизни Устиныча, когда на траулере «Краснознаменск», в народе прозванном «Измена», на боцмана попытались повесить крупную недостачу и даже открыли уголовное дело, грозившее ему немалым сроком за хищение социалистического имущества.
Особенно эффектно звучала кульминация:
– Бьют склянки, значит, срок отмерян,
в глазах уж меркнет жизни свет,
и старый боцман на «Измене»
к виску подносит пистолет…
Какой системы, калибра, откуда взялся и куда подевался этот самый пистолет – история умалчивает. Скорее всего, эта была ракетница, стреляться из которой было бы несколько не эстетично…
Зато доподлинно известно, что за работягу-боцмана заступились почти все капитаны флота и, «поставив на уши» транспортную прокуратуру, заставили следователей «спустить дело на тормозах».
Постепенно стихла стихия советско-норвежской дружбы. Я проводил Ленни по трапу ровно до границы её территории. Все-таки военный корабль не прогулочная яхта, да и демократичности наши соседи выказали более чем достаточно. Опустели палубы обоих бортов, и из своей каптерки под полубаком появился все тот же Устиныч. Это и неудивительно, ведь судно – это место, более всего напоминающее театральную сцену. Здесь постоянно мелькают одни и те же персонажи…
Я заступил на вахту у трапа . Скучно не было – переполняли впечатления прошедшего дня, да и вообще состояние влюблённости не располагает к скуке. Поэтический вечер для меня продолжался. Помню, что всю ночь напролёт я читал про себя разные лирические стихи и до того дошёл, что к утру пару раз прослезился. Эти мои порхания в небесах как всегда испортил поднявшийся по трапу из кубрика помятый именинник. Геша взглянул тухлым взглядом на мою просветлённую высокими чувствами физиономию, пошло зевнул и посоветовал:
– Ляг, поспи, и всё пройдёт.
Не в силах спорить с этой жизненной прозой, я удалился на покой в душный матросский кубрик.
9. Страсти по Титанику
Вне нашего «Медвежьего крыла» – нерушимого тысячелетнего убежища, созданного самой природой – бушевала одиннадцатибалльная «Кашуту» – Пьяная Эскимоска.
Так наречена была зародившаяся между Гренландией и Аляской, редкая для этого времени года морская полярная буря.
Примечание: Одиннадцатибалльная буря (одиннадцатибалльный шторм) – жестокий шторм, скорость ветра 103-117 метров в секунду по шкале Бофорта, высота волн до 16 метров.
Американские метеорологи в те года ещё не страдали излишней политкорректностью, а потому названия бурям и ураганам давали самые фривольные.
Итак, снаружи буйствовала морская буря по имени Кашуту – дама пренеприятная во всех отношениях. Горе тому экипажу, чей борт окажется несчастливым. Выйдет ли вдруг посреди жестокого шторма из строя вся ходовая часть судна. Откажет ли бывшее много месяцев в непрерывной тяжкой работе рулевое устройство. Или возьмет и взбесится сам корабль, перестав выполнять команды из штурманской рубки. И не будет ни сил, ни времени для поиска причин корабельного безумия. Да и не найти тех причин, поскольку в царстве морских стихий чаще и гораздо сильнее, чем на берегу, действуют эманации мира тонкого, пронизывающие все сущее, но людьми не воспринимаемые.
Кто знает, может, довольно было самой малости... Да и малости ли. Кто и как может взвесить степень тоски и отчаяния жены капитана обезумевшего судна. Она одна, она видит мужа несколько раз в году. Дети растут, и она все меньше нужна им. Кто спросит – как ей, замужней, без мужа? Каково ей ложиться в одинокую, но отчего-то всё ещё супружескую постель…
И однажды вечером она пойдет в город. Встретится там с каким-нибудь мужчиной, и пойдет с ним, и проведет с ним вечер, а позже и ночь. Ей будет хорошо или просто не так одиноко и, может, она захочет повторить этот опыт еще и еще раз. Но однажды она проснется в слезах среди ночи и поймет, что её любовник чужой, не близкий ей человек. Она же все еще любит мужа, и не знает, как посмотреть ему в глаза, когда он, все-таки, вернется. И вот уже отчаяние захлестывает её душу штормовой волной. Не ведая, что творит, шлёт она страшной силы проклятье. Проклятье мужу и его кораблю:
– Будь проклят ты, мой любимый. Тот, кто оставил меня здесь, на этом постылом берегу одну! Будь проклят ты и твоя ржавая плавучая домовина! Бездушный кусок железа, покрытый немытыми иллюминаторами гроб! Будь проклят твой чёртов корабль, который тебе дороже меня! Так плывите же вместе туда, откуда не возвращаются!
Суша покрыта несметными скопищами людей, чьи мелкие страсти, властные над ними инстинкты, смутные желания, вязкая повседневная суета уничтожают самую суть человека – светлую его сторону. Поднимается над городами невидимое облако отчаяния и неверия. Поднимается, и чем его больше, тем плотнее оно в холодной выси. И вот уже возвышается над ареалами людских обиталищ та самая небесная твердь, которую чувствовали наши далекие предки. Имеющие духовное зрение уже видели эту, еще тонкую и не сплошную, но обещающую закрыть все небеса исполинскую конструкцию. Полный смысл и предназначение этих куполов непостижим для человека. Лишь некоторые из нас, по счастью или несчастью не утратившие микроны духовного зрения, очень грубо и примитивно, но все же способны увидеть: наша лень, наше безволие, наша ложь и жестокость, наше нежелание каждый Божий День преодолевать эту внутреннюю тьму и есть те самые невидимые, мешающие излиянию на землю Горнего Света нечистые ледяные частицы. Мы сами порождаем то, что закрывает от нас Небо.
А над морем небо чище, даже в шторм и ненастье. Даже если оно закрыто тяжелыми, свинцовыми облаками. Мне кажется, что в смертный час всем душам моряков, коль нет на них греха большого, куда как проще оказаться пусть не в Раю, но всё же по дороге к Свету. И не во сне…
***
В эту зябкую, буйную майскую ночь, светлую, по воле уже вступившего в свои права полярного дня, двоим не спалось. Разумеется, не спала и судовая вахта: моторист в машинном отделении, штурман в рубке и вахтенный матрос у переходного трапа. Сходни были круто задраны вверх по направлению от нашей верхней палубы к главной палубе норвежца. На приливе крепёжные тросы этого деревянного мостика опасно натянулись и грозили оборваться. Пришло время вахтенному матросу поработать и ослабить крепление, приведя трап в божеский вид. Так что не спали и мы. Я – «юноша бледный со взором горящим» и друг мой – боцман Устиныч.
– Пьяная эскимоска? Кашуту? – сокрушённо вздохнув, покачал головой боцман. – Вот ведь убогие! Слышали звон!.. Бывал я там, в конце шестидесятых, а эскимосы – родня мне, считай, – как-то странно усмехнулся Друзь. – Между прочим, славный народ – братья наших чукчей. Таких отчаянных друзей-товарищей нет более на свете. Было дело, повстречался траулер-бортовик, на котором я боцманил, с айсбергом, – вблизи Готхоба, Нуука по-инуитски. Это у них, у эскимосов-инуитов столица такая на Юго-Западе Гренландии. Основали ее рыбачки-датчане и порт невеликий построили. Ну да, эскимосы, конечно, настаивают, что у них там поселение уже лет пятьсот как стояло, еще до принцев этих датских. И, мол, большое селение было, иглу в триста штук, по их понятиям, считай, город.
Летом, как потеплеет немного, чуть снег в низинах сойдет, так они вместо избушек ледяных, иглу этих, землянки рыли. Кто из охотников удачливей да науку знает – чумы ставили, как наши чукчи. Для вождей да старейшин сараи строили, по местным понятиям, чуть ли не дворцы. Из настоящего корабельного дерева те сараи-дворцы были, – того, что море подарило.
А бухта там богатая: на лежбищах из гальки тюлени да лахтаки, зайцы морские нежатся. Жирные, что твои купчихи. Глянешь – и до самого горизонта берег шевелиться, клокочет, тявкает. Кипит жизнь!..
А в море рыбы стада, чисто бизоны в прериях. Гуляет рыбка, ходит, боками толкается, туда-сюда, туда-сюда. А нерпа-жирдяйка рыбину ухватит, чавкнет пару раз и как бросит в соседок, да злобно так заверещит:
«Что это мне за тощий рыбий хвост предлагают?! Я вам не какая-нибудь фря, а как есть уважаемая дама. С моржами в родстве. Мне на обед жирненькую рыбку, высший сорт подавай!»
Ну, так вот. Вели мы там, в Гренландском заливе рыбный промысел. Тогда только весна началась – лед в море почти сошел, а тот, что остался рыбачкам-бортовичкам типа нашего – для промысла не помеха. И все бы ничего, да был у нас тогда штурманец молодой, на тебя, Паганелька, похожий… тот же тип психический!
– В этом месте я вздрогнул и спросил:
– Чем же я такого сравнения удостоился?
– А ты послушай, – отвечал боцман. – Есть такой тип людей – романтики-созерцатели, ценители красот Божьего мира. Народ этот часто «витает в облаках». Пребывает, так сказать, «в горних высях». И оттого бывает по жизни непрактичен, но главное, рассеян до крайности. И, кстати, по этой причине может быть небезопасен для себя и окружающих. Называется такой психотип – Паганель.
Такой человек, как правило, много читает, обладает хорошим интеллектом. Будучи доброжелательным к людям, любит делиться информацией. Он владеет развитой речью, красноречив, и в этом плане популярен у окружающих.
Так вот, штурманца того Витьком звали, фамилия Шептицкий. Моряки-то промеж собой Шептилой его окрестили…
Кстати, сейчас он с беломорскими рыбаками промышляет – капитаном у них. И капитан знатный – везун.
Кто как, а Шептила всегда с рыбой. Секрет его в том, что обходится он с рыбьим народом, как воспитанный мужчина с полюбившейся ему женщиной – всегда с лаской, да уважением. На косяк выйдет, ну и пройдется малым ходом рядышком. Вроде как:
«Не поймите превратно, рыба моя дорогая. Интерес к вам имею, не дозволите ли поухаживать? Я, мол, гражданочки скумбриевичи или там окуневские, такой «жгучий лямур» до ваших прекрасных персон ощущаю, что вот не выдержал, решил вас, гражданочки, на свой уютный борт пригласить. Для приватной, мон амур, беседы за рюмкой чаю»…
Рыбка замечтается, а Шептила, не будь дурак, в нужный момент тральчик свой и задействует. Ну, у кого ничего, а у Шептилы, как правило, в трале завсегда тонн двадцать молодой, красивой рыбки. Ну, а больше-то на один подъем и не надо, если больше, подавиться рыба в трале – товарный вид потеряет. Тогда у Нуука, Готхоба, стало быть, Витька Шептицкий совсем еще пацаном был. Да и как штурман – без опыта. Как говорят – «зелень подкильная». Ну, вот как ты, пока что…
Вахту на мосту Витя с капитаном стоял, с подстраховкой, значит, как младший штурман. А в рейсе, бывает, капитан посмотрит вокруг – все спокойно, ну и пойдет себе из рубки – документы судовые просмотреть или еще что.
А ведь не положено это – капитанский мостик на штурманца-салагу оставлять… Ну, да кто без греха?
Ну, Витюша-то наш и учудил. Увидал он «Айзенберга арктического» – айсберг, в смысле… а они порой красивые, черти. Летом, когда весна и уже солнце в силе, айсберг играет, сверкает под солнечными лучами, будто сплошь бриллиантами усыпанный. Это ведь цельный исполинский кусок льда, замерзший двадцать тысяч лет назад. Несколько тысяч лет он подтаивал да в Гренландское море сползал, – а высоты они порой огромной! – пока сам не увидишь, не поверишь. Не поймёшь, что за громадина. А в воде-то всегда теплее, да и солнышко незакатное опять же. Айсберг тот постепенно тает, да так чудно. Иной раз глядишь, плывет по морю – замок короля Артура, а в другой раз – один к одному скульптора Родена «Ромео и Джульетта» из Эрмитажа. В масштабе, примерно, 1:1000.
Ну, и как на такую красоту не поглазеть. А тут как раз такое чудо в полумиле и проплывало. Глядит Витя в бинокль и видит, будто бы на вершине той горы ледяной человек сидит, да преогромный, и то ли в шкуру звериную завёрнут, то ли своей родной буйной шерстью покрыт.
«Ну, – думает Витюня, – Не иначе сам Йети, человек снежный. Стало быть, пока этот артефакт ещё тёплый, надо его брать! Даже если от капитана влетит, Нобелевская премия все окупит».
Если ты думаешь, что Витюша наш неуч какой был и про полярные оптические иллюзии да айсберги в мореходке не проходил – так как в Одессе говорят:
«Таки нет!»
Дело в другом. Он ведь как рассудил:
«Оно понятно, айсберг это штука опасная, и под водой у него в три раза больше массы, чем над водой… Однако когда офигенный Айсберг топил охрененный Титаник, так это ж была картина маслом – солидняк. Но в нашем-то случае, с какой стати такой же сверкающий ледяной красавец станет покушаться на старое рыбацкое корыто, пропахшее, к тому же, не аристократичной Шанелью номер пять, а вовсе даже протухшей по его ржавым щелям рыбкой?»
Ну и подвернул Витя к этой пятидесятиметровой ледышке поближе, рассчитывал салага, что втихаря… Капитан в тот же момент неладное почуял. Чувствует, судно на несанкционированный поворот пошло. Может, он в своём капитанском гальюне думу думал, может, еще чего, но замешкался что-то…
А я в тот момент критический возле своей каптёрке под полубаком сурик, краску рыжую, которой ржавчину закрашивают, растворителем разводил и, в аккурат, когда Витька на подводную часть айсберга наскочил, я в морду лица весь тот сурик и принял…
Машина – стоп. Тревога «по борьбе за живучесть судна» названивает, панику нагнетает…
Народ пластырь разворачивает 7:7 метров. Готовится с носа, с полубака под киль его заводить. Это если пробоина в прочном корпусе, да ниже ватерлинии, успеть закрыть её временно… Ну, ты знаешь…
Я-то сам как раз этим процессом командовать должен, а с моей личности рыжий сурик стекает… Страшен я…
Люди пугаются – ну как я умом повредился, и на нож мой боцманский косятся…
Капитан, когда сам в рубку влетел, желал того Витюшу придушить, натурально…
Однако застал своего младшего помощника в состоянии прострации, нервный шок, стал быть, у парня образовался...
Только-то и успел он ручку машинного телеграфа в положение «СТОП» вздёрнуть.
И… оцепенел!..
Когда же улеглось все, и с палубы доложили капитану, мол, пробоины в борту нет, зовут меня в рубку, на мостик. Я уже тогда медицинской науке всякий свободный момент посвящал, к экзамену готовился. Ну, поднимаюсь, смотрю…
Витек наш готов… Сам в кресло капитанское усаженный и весь из себя неподвижный.. Сидит болезный без звука, в одну точку уставился... спина прямая, ручки на коленках сложены – вылитая статуя Аминхотепа, фараона египетского.
Ну, подошел я и, как полагается, по всем правилам психиатрической науки по личности-то его и хряпнул, чтобы, значит, из шока вывести. Да позабыл я в запарке, что у меня рука-то боцманская, тяжё-ёлая! Не дай Боже… Ну, короче, не рассчитал я малость…
Ну и вот! Витюня-то мой, как птичка, в воздух вспорхнул и у дальней переборки на палубу и опустился… Некрупный был парень…
Я смотрю – он опять молчит, только уже лежа.
Ну, думаю себе, Бронислав, из нервного шока ты пациента, похоже, не вывел, а вот в стабильно летальное состояние, возможно, ввёл… Медик ты хренов!
А тут еще второй штурман Борюня, типичный солдат Урфин Джюса… Умён не по годам… Ясень ясенем….
Здоровенный бычара и такой же смышленый… Глазёнки свои коровьи на меня вылупил, да как заревёт:
«Ты что, боцман, совсем наглость от субординации потерял?! Судоводительский состав сокращать? И где – на нашей исконной территории, в рубке штурманской? Валик ты, – орет, – малярный!» – и биноклем импортным, цейсовским мне в рыло…
Каюсь, не стерпел я слов таких обидных... Личность свою, биноклем задетую, ещё стерпел бы, а вот намеков неприличных в адрес свой, выраженных в форме непристойно-эпической, не терпел и впредь терпеть не намерен…
Безобразие тут форменное началось. Капитан наш был, очень даже на одного знаменитого французского комика похож. Веришь, нет, но прямо Луи де Фюнес вылитый, что лицом, что фигурою – метр пятьдесят два в прыжке…
Так он для харизмы бороду отпустил. Только и проку, что его после этого наши добрые морячки мини-барбосом звать стали. Да братва ещё и траулер, что под его началом ходил – «Барбос-карабас» окрестила. Бывало, психанёт наш кэп с чего-нибудь и давай от нервов бороденку-то чесать, – ну, прям действительно, барбоска плюгавая…
Короче плюгаш натуральный, а всё туда же – нас быков разнимать нас кинулся. А ведь он же нам с Борюней по эти, по гениталии…
Ну, задели мы его, болезного, в разминке-то. Глядь, а барбосик-то наш – «Капитоша» – его ещё и так за глаза весь флот звал, лежит у знакомой стенки-переборочки, Витюней нашим ранее облюбованной. Короче, лежат они оба два.. Трогательные такие, что твои братики-щеночки…
Вобщем, охолонули мы с ругателем моим Борисом от такой Цусимы. Стоим, любуемся, гладиаторы хреновы…
Штурманец Борюня от ужаса голос потерял и тихо так шепчет:
«Устиныч, это же дуплет-мокруха… Получается ты Витька прижмурил, а я, стало быть, „Капитошу“… для изящной комплектации». – «Ладно, – отвечаю, – не дрейф, дрейфила. Я же, какой-никакой, а медик…У них у обоих жилы на шеях бьются – живые они, значит».
Бог миловал, обошлось тогда…
Оттерли мы их, болезных, скипидаром. А когда оба очухались, глядь, а ведь они ни буя не помнят, амнезия… память, стало быть, им отшибло…
Ну, мы с Борисом, не будь мормышки, переглянулись. Боря левым глазом подмигнуть хотел, да как подмигнешь, ежели он у него заплыл напрочь...
Ну, да я и без того понял, чего он сказать хотел:
«Ври, дескать, боцман. У тебя складнее выйдет»…
Ему что, циклопу бестолковому, а мне грех на душу. Ну, не приучен я врать... В жизни за мной такого не водилось…
А куда денешься – жизнь-то заставит. Ну и наплел я глупостей, аж вспоминать противно…
Мне как раз бинокль с треснутой линзой, об мою личность расколотый, на глаза попался. Я и выдал импровизацию:
«А вы, – говорю, – Ромуальд Никанорыч (так мастеру нашему родители удружили), когда на мостик после аварии явились, то, себя не помня, да в состоянии аффекта пребывая, за штурманский инвентарь схватились и на младшего коллегу замахнулись… Да на наше с вами удачное счастье пребывал рядом с вами второй помощник ваш, Борис Батькович – мужчина во всех местах героический… И, стало быть, заслонил он от удара вашего могучего отрока сего злополучного лицом своим коровьим…»
Тут малость запнулся я – чего дальше-то врать? Однако смотрю, палуба капитанского мостика от моих же сапог вся рыжей краской-суриком измардована…
«Ага! – говорю и, вроде как, с покаянием: – Я тут давеча у вас, на крыле капитанского мостика леер ржавый пошкрябал и нынче же хотел его суриком замазать. А тут, когда нас айсбергом шибануло, сурик тот возьми и пролейся… Ну а вы, Ромуальд Никанорыч, по запарке, сурик тот на палубе не заметили, равновесие потеряли и головой о переборку приложились. Ну и прилегли… ненадолго».
Вроде как складно вышло. Тем более сурик тот с меня всё еще подкапывал и палубу на мостике продолжал пачкать изрядно. Ну, капитан посмотрел на меня подозрительно – не дурак же, чует не то что-то. Потом глянул снизу вверх на Борюню, второго помощника своего, детину, и правда, здоровенного, и вроде как лестно ему стало. Как же, сам мал, да удал… Эвона, какого Голиафа отделал! Короче, так размечтался капитоша наш, что, даже, незаметно для себя позу статуи Давида принял…
***
В тот же день получили мы по радио распоряжение с берега – следовать в ближайший порт Готхоб для постановки в сухой док и производства ремонта судна. Уже к вечеру встали мы у причала, а к утру подняли наш аварийный траулер в док. Спустились мы с ребятами на палубу того дока. Стоим и смотрим снизу вверх на наш бедный промысловичок. А там та ещё картинка…
Весь правый борт от форштевня до середины корпуса, выше и ниже ватерлинии натуральная стиральная доска. Шпангоуты через обшивку выпирают, будто рёбра корабельные. Смотрится это жутко, как-то по-человечьи. Глядим, вот и сам виновник торжества стоит, Витя Шептицкий. Незаметно подошёл к днищу траулера. Невеселый… Стоит, смотрит на дело рук своих, а в шевелюре у него, двадцатилетнего пацана, прядки седые...
10. Честный Урсус
– А что у вас, Устиныч, там дальше-то было с эскимосами этими гренландскими? – спросил я заинтересовано.
– Да уж было, – усмехнулся в сивые усы боцман. – И с эскимосами, и с эскимосками… Про то, как налетели мы на айсберг, махину ледяную, и как поставили нашего рыбачка в Готхобе, Нууке по-эскимосски в сухой док, я тебе уже рассказывал.
Должен уже ремонт начаться и тут капитан наш, Ромуальд Никанорыч, получает радиограмму, а в ней говорится, что траулер наш должен идти под фрахт к датчанам на период местного летнего рыбного промысла.
Экипаж наш, дескать, остаётся на борту в прежнем составе. Датчане, они не дураки – русская морская рабочая сила всегда ценилась: и работать умели, что бы там ни говорили, и стоили наши морячки совсем не дорого – по их понятиям, считай, даром. Ну, экипаж наш, как узнал – возрадовался. Это же удача какая – советскому моряку под фрахтом у капиталистов поработать.
Да на материке, чтобы под этот самый фрахт попасть, надо редким жуком быть, и нужные знакомства иметь, и нужных людей из рыбного министерства уметь крутым заморским презентом растрогать. А всё почему: да потому, что простой матрос под этим самым фрахтом за полгода иной раз тысячу долларов зарабатывал, а капитан порой и больше двух тысяч зелёных американских денег.
На Витю Шептицкого, штурманца этого молодого после того, как по его вине мы с айсбергом поцеловались, экипаж поначалу злился. Ну как же – заработка лишил! Сиди, мол, теперь, кукуй в ремонте. А тут получается, что своим юношеским раздолбайством он удачу экипажу принёс. Прям не пацан, а талисман. И ведь будущее показало, что Витька Шептицкий и правда – редкий удачник и как рыбак, и вообще по жизни…
Меня капитоша наш, Ромуальд, в толмачи-переводчики произвел. Для многих датчан немецкий язык тогда – что второй родной был. А я как раз по-германски свободно шпрехаю ещё с войны, со школы юнг. Помню, нас старшина Зельдович сурово по немецкому языку гонял – сто слов за неделю не освоишь, так месяц без увольнения просидишь, а значит, девок поселковых на танцах в клубе ни разу не пощупаешь...
После войны, когда я свою срочную ещё три года служил, то с немцами пленными вдоволь в их языке напрактиковался. Бывало, даже, Лили Марлен на праздник первомайский певали. Слава Богу, до особиста из НКВД не дошло, а то ведь оприходовали бы чересчур дружелюбного дурачка-морячка на Колыму за такую солидарность трудящихся…
Ну да, вернёмся к Готхобу…
Вызывают нас с капитаном в сопровождении представителя Министерства рыбхоза в датский офис частной конторы – фирма она называется, по-нашему артель, значит. Называлась фирма эта «Урсус», и герб у них был – белый медведь на задних лапах с огромной рыбиной в обнимку. Рыбина эта чуть не с самого медведя величиной. Правда держит он её как-то странно, будто целует. Оттого создается такое неприличное впечатление, что мишка этот, вроде как, рыбу с медведицей перепутал.
В общем, поговорили мы с датчанами. Был там один дядя из министерства нашего рыбного, ферт в фетровой шляпе…
Так он всё со своим, как бы английским языком встревал – «тел ми плиз», да «тел ми плиз»… У датчан, по всему видать, от этого долдона аж зубы заныли… такой нудник! А ведь сам-то этих датчан едва понимает, как и они его, зато имеет право главной подписи в контракте с этим «Урсусом».
Послушал я этого долдона нашего министерского, да перешел на немецкий язык к их датскому удовольствию. Тут выяснилась одна интереснейшая подробность. В контракте было указано, что минимальная месячная зарплата «фишарбайтера», по-нашему матроса-рыбообработчика, ты не поверишь – 750 американских долларов, а с премией – до полутора тысяч, и еще 1 750 долларов каждому на пять ежемесячных заходов в порт. На каждый заход для отдыха экипажа трое суток выделяется. И при этом питание и одежда, всё за счёт «Урсуса» этого. Я всё это с великой радостью на русский перевёл и вдруг эта шляпа министерская как давай руками махать:
«Что вы, что вы мистеры! Тут в контракте сказано, что наши советские моряки будут от представителя „Урсуса“ все деньги ежемесячно кэшэм, то есть наличными получать! Ноу, ноу, итс импосибл!»
Датчане ему с удивлением отвечают:
«Ну да, разумеется, уважаемый мистер, поскольку личных банковских счетов у ваших советских моряков, как ни странно, не имеется».
Тогда этот наш ферт надувается, как рыба-ёж и авторитетно так заявляет:
«Как представитель советской договаривающейся стороны, я настаиваю на том, чтобы деньги экипажу выдавал наш советский уполномоченный товарищ, в противном случае указанные суммы выплат нашему советскому экипажу категорически не подходят!»
Ну, как ведется, из всей его речи на министерском инглише датчане хорошо поняли только последний пассаж. Почесали они затылки свои рыжие да белобрысые и отвечают:
«Что же, мы, пожалуй, согласны. Наша бухгалтерия проявила излишнюю экономию, а потому мы готовы поднять ежемесячный минимум выплат советским морякам до 1 000 американских долларов, но более – ни цента».
А шляпа опять руками машет:
«Вы не совсем правильно меня поняли, дорогие мистеры. Для нас главное, чтобы всю сумму, заработанную нашим советским экипажем, наш советский представитель получал. Вот он всё, что положено, и как положено, по нашим советским законам, нашим советским морякам и заплатит. А если вы категорически не согласны, тогда наша советская сторона настоятельно требует УМЕНЬШИТЬ ежемесячный минимум зарплаты одного советского моряка до 250… нет, даже до 200 долларов США».
Тут-то у принцев этих датских челюсти и отвалились. Товарищ этот министерский в натуральный шок ввёл проклятых капиталистов, озадачил их не по-детски. Те, когда в себя немного пришли, обратились ко мне за повторным переводом.
Дескать, что-то мы, несмотря на замечательный английский вашего уважаемого советского господина, не совсем «андестенд».
Ну, я тут же перешёл на немецкий и всю диспозицию этого министерского ферта и объяснил. А у самого аж скулы сводит – как это я себе и друзьям своим прошу заработок урезать. Сам же стараюсь, чтобы господа капиталисты на нашем брате советском работяге побольше прибавочной стоимости поимели…
Тут один пожилой датчанин вперёд выступил, как потом оказалось – вице-президент этого рыбье-медвежьего «Урсуса». И говорит твёрдо, хотя и с волнением:
«Позвольте довести до вашего сведения, уважаемые советские товарищи, что перед вами потомственный марксист-социалист! Мой родной дед лично знал товарища Каутского, так что ценности социализма я во многом разделяю. Беда лишь в том, что то, что предлагает уважаемый советский товарищ не имеет ни малейшего отношения к марксизму-социализму. Скорее – к кретинизму-идиотизму…
Так и сказал – идиотие, глупость по-немецки.
… И ещё добавлю. По законам, датского королевства заработок работника выплачивает непосредственно фирма-работодатель, и всяческие посредники запрещены. Да будет вам известно, уважаемая советская сторона, что основатель нашего предприятия – Урсус Симсон – 120 лет назад начавший дело с одним рыбацким баркасом «Глад Дракар», имел почётное прозвище «честный Урсус». А посему, и нынешний Урсус – честный и уважаемый торговый знак, и работает на него честный и компетентный персонал, который простых и честных тружеников моря обсчитывать и обманывать не приучен».
Говорит, а у самого аж кожа на голове под седым бобриком от негодования покраснела. Сильно зауважал я тогда капиталиста этого.
Тут капитан наш Ромуальдыч вмешался. Хоть и росточком не вышел, а умом бог не обидел. Отвёл он эту шляпу министерскую в сторонку и тихонько ему советует:
«Вы, дорогой товарищ, на компромисс в этом деле пойдите».
А тот долдон отвечает:
«Какой ещё может быть компромисс с министерской инструкцией? В инструкции этой чётко сказано, что, согласно закрытому постановлению ЦК КПСС, месячный заработок в иностранной валюте для рядовых советских работников за границей не может превышать 250 долларов США. Почему? Да потому, что у ЦК нашей Партии распоряжений не уточняют, а молча берут под козырёк».
Ромуальдыч опять за своё:
«Да вы на компромисс пойдите не с капиталистами-социалистами этими или, не дай боже, с инструкцией ЦК КПСС, а с нашим советским экипажем. Договоритесь с моряками, что после получения месячного довольствия в 750 долларов, 500 из них они будут возвращать вашему представителю c письменной гарантией возврата в рублях по государственному курсу. Это же ежемесячная прибавка к рейсовой зарплате в 380 полноценных ярких советских рублей. Это тебе не доллары какие-то невзрачные, серо-зелёные. Какой же дурак откажется?»
Сдвинул министерский дядя шляпу на лоб, почесал в затылке, и говорит:
«А ведь дельное предложение. Нам, работникам министерства, премию за экономию валюты выписывают в чеках Внешторгбанка, и если дело выгорит, то сэкономим мы Родине 15 000 серо-зелёных в месяц, или 90 000 за полгода, а это сумма чревата уже не премией – благодарностью от ЦК, что посерьёзнее любых денег!»
В общем, ударили по рукам, и контракт с этим честным Урсусом подписали. Знать бы тогда, что ждёт меня впереди теплое знакомство с настоящими гренландскими урсусами, ласковыми белыми мишками…