16. Штормтрапы на скалах
Мы с боцманом немного согрелись под скупыми лучами полярного солнышка и решили, наконец, вернуться в пещеру. К месту, так сказать, несения службы. Глоток-другой шотландского виски под сводами полярных скал, а также увлекательный рассказ моего напарника привели меня в состояние романтической эйфории. Воспылав дружеским восхищением, я уже готов был воскликнуть:
«Бронислав Устиныч, эта штука, эта ваша гренландская эпопея, будет посильнее „Белого безмолвия“ Джека Лондона!»
Но… высшие силы не допустили такой пошлости. Мы с боцманом вдруг явственно услышали звук. Он шёл снизу, из этого тёмного мрака… или мрачной темноты, – это уже как кому нравится. В общем, внизу, в чёрной, бездонной глубине кто-то живой и огромный гулко и мощно рявкнул… Затем раздались странные звуки, как будто отряхивался мокрый, только что вылезший из водоёма гигантский косматый сенбернар. Неизвестный обитатель тьмы рявкнул ещё пару раз и затих. Я же всё это время сжимал в руке капитанскую ракетницу, которую, из-за своей детской любви к любому оружию давно прикарманил – благо, Устиныч положил её между нами.
Рука моя вследствие небольшого испуга, вызванного внезапным, раздавшимся из бездны рявканьем, слегка вспотела, указательный палец соскользнул на гашетку и… вылетела птичка.
Грохот раздался такой, будто пальнули из пушки. Белая слепящая ракета ударилась о ближнюю скалу и рикошетом вернулась к нам с боцманом. Слава Богу, ни одна из целей не пострадала... Затем началась буйная огненная феерия. С великолепными каскадами сверкающих искр и прочими фейерверками. Поскольку огненное шоу мы с боцманом не заказывали, а уж платить за него точно не собирались, то, не сговариваясь, оба рванули к выходу. И всё это под великолепно бодрящий мат Устиныча…
Когда, словно безумные морские черти, мы выскочили из чёрного жерла пещеры, мой седоусый приятель, едва отдышавшись, произнёс:
– Да, Вальдамир… ты хоть и не боцман, но шутки у тебя боцманские. Далеко пойдёшь!
– Что это б-было? – дрожащим голосом осведомился я.
– Привидение. Дикое, но симпатишное, – вспомнился Устинычу мультик про Карлсона. – Скорее всего, это была игра звука в замкнутом пространстве. В таком месте даже лемминг, полярный зверёк не больше мыши, может наделать шума не меньше медведя.
Ладно, давай ещё посидим снаружи, солнышко северное худо-бедно, а греет. Если не в тени, то почитай градусов 10–15 будет. А знаешь, ведь там, на ледяном панцире гренландском, даже загорать в полярный день можно было, и загар такой бронзовый выходит, – получше, чем в Ялте или на Канарах.
Когда наш вездеход выскочил на это ледяное бескрайнее плато с волнами застывшего снега, я просто ослеп от белизны. Торосы же, холмы ледяные, на солнце ещё пуще сверкают, так, что глазам больно. Есть такая штука – снежная болезнь. Это когда на снежных полях роговица глаз получает ожог от отраженных лучей солнца. Миник, конечно, про это знал и очки тёмные для меня припас. Сами-то местные к этому делу привычные – почитай, веками тренировались... Кстати, и очки у них имеются, свои, давным-давно изобретённые. Вырезают их из китового уса или моржовой кости и похожи они на две половинки яичной скорлупы, все мелкими отверстиями усеянные.
Люди калааллит так говорят: охотник-инук – настоящий человек. Всё знает и всё умеет…
Тут включает Миник свою коротковолновую рацию, на вездеходе установленную, и вызывает кого-то.
«Ты, Рони-ааккияк, – говорит он мне, – выйди, разомнись минут десять. Сейчас мой брат Нанок к нам подъедет».
Вышел я из вездехода. Поразмяться и вправду стоило, растрясло меня порядком с непривычки. Тишина полная, и в этой тишине появляются на вершине ближайшего снежно-ледяного бархана какие-то косматые тени. Затем доносится возглас на высокой ноте, почти визг:
«Уна-ие!!! Юк! Юк! Юк!»
Тени эти косматые превращаются в запряжённую веером собачью упряжку и летят вниз по снежному насту. Следом ракетой взлетают над вершиной ледяного бархана длинные нарты, красиво приземляются, и вся эта гренландская экзотика прёт на меня со скоростью выше собачьего визга.
Признаться, струхнул я малость от неожиданности. Думаю: «Что это них в Гренландии, такое своеобразное чувство юмора – живых людей коварным наездом пугать? То, понимаешь, родным «Москвичом» давят, то упряжкой этой собачьей. И что? Потом на моей могилке напишут: «Здесь покоится боцман Друзь, героически погибший под ездовыми собачками».
Ну, вот… Лихач этот на нартах в двух метрах от меня притормаживает своих гренландских хаски. А нарты его по инерции вылетают вперёд и, – что ты думаешь? – разворачиваясь кормой, останавливаются прямо возле носков моих унт.
Семейное это у них с Миником, что ли?
Потёрлись братцы-ааккияки носами. Миник родственника представил. Нанок его звали. Медведь, значит. Везёт мне на медведей… Парень и вправду крупный оказался, ну… для эскимоса… гренландца, то есть. Широкий такой, коренастый, и одет уже совсем по-местному. В собачьих унтах, в штанах из тюленьей шкуры, да в парке из волчьего меха с капюшоном.
Инуит этот, Нанок, на иностранных языках не говорил, разве что по-датски. Я же к тому времени, пока мы в пути с Миником были, уже десятка три слов на их языке освоил.
Я на лайку показываю и говорю: «Киммек», – собака, значит…
А Нанок этот смеётся-заливается, – ну, прямо как дитё малое. Ну как же, носатый да усатый великан-чужак на человеческом, калааллит языке говорить пытается. Ну, это как если бы тюлень у старика-эскимоса трубку покурить попросил. А я люблю, когда дети смеются, искренне так, светло, – ну, как Нанок этот.
Тогда я и выдал простенькую конструкцию из трех слов: «Киммек ааккияк инук». Что-то вроде, «Собака друг человека».
Нанок тут прямо в полное восхищение пришёл, подбежал к Минику, лопочет что-то по-своему, по-калааллитски.
Миник улыбается, переводит:
«Нанок говорит, что ты талантливый человек, поэт. Так песни слагать только наш дед Иннек умел, а ты всего несколько слов знаешь, а уже песню по-инуитски сложил: «Киммек ааккияк инук». Красиво, однако».
Я улыбнулся и говорю: «То ли ещё будет, братья-инуки, друзья-человеки»…
***
– Устиныч, подъём! Паганель, не спи – замёрзнешь! – тогда это была ещё свежая шутка…
К нам, на верхотуру вскарабкался Рома. Двумя часами ранее он, один из трёх, покорял грозные отвесные уступы Медвежьего крыла. К его широкому брезентовому поясу был прикреплён увесистый грузило-набалдашник, метательная часть «бросательного конца», тонкого троса-проводника.
Бросательный конец, трос-проводник крепят на толстом швартовном тросе, а набалдашник ему нужен для удобства и прицельной точности броска при тех же швартовных операциях.
– Почему не окликнули и снизу «бросательный» не подали? – поинтересовался Устиныч. – Вы бы бросили, мы бы приняли…
– Так с тобой же Паганель, – заёрничал Рома. – Паганюха парень везучий. Вот он лбом бросательный бы и принял. При его-то ловкости – к бабке не ходи… Да ладно, Паганюха, не журись, это шутка. Там внизу прожектор около центнера весом – не меньше. Мы его ветошью и брезентом обмотали, чтобы не разбить. Хотя стекло прожектора и под защитой колпака из решётки железной, поднимать его надо осторожно, медленно – вещь хрупкая, как пианино. Вот втроём мы его сюда и затащим потихоньку.
– Ты поучи жену щи варить, грузчик из мебельного, – проворчал боцман. – По скалам прыгаешь ловко, что архар гималайский, а во всём остальном ты передо мной ещё салабон, не круче Паганеля. Ущучил, солдат вчерашний? Вирай давай! Тяни!
Поставив, таким образом, чересчур самонадеянного матроса на место, Устиныч принялся помогать нам, с притихшим Романом поднимать тяжелый, даром что малый, прожектор.
Часом ранее этот морской электро-агрегат по распоряжению капитана был временно демонтирован с верхнего мостика.
Всё-таки, что ни говори, а боцман наш был одарён не только интеллектуально, но и физически. Я всегда завидовал силачам – думалось: насколько же им легче и приятнее живётся. Сам я талантами в этой, как и во многих других сферах, природой наделён не был.
Уже минут через двадцать многострадальный прожектор, а заодно и стопятидесятиметровый силовой кабель электропитания были подняты и подтащены к пещере. Всё это по большей части – усилиями боцмана. Разогревшись в работе, Устиныч демонстрировал, что называется, бычью силу. Роман, однако, тоже был парень не хилый. Что же касается моей скромной персоны, то к концу этого изнурительного действа я вымотался настолько, что дышал, как паровоз под парами. После мне пришлось изрядно постараться, чтобы ежеминутно не дуть на кровавые мозоли, трудовые награды, украсившие мои саднящие ладони.
Хорошо ещё, что боцман вовремя обратил внимание на мои изодранные, пришедшие в негодность рабочие рукавицы и, обозвав вашего покорного слугу, в который раз подкильной зеленью, вручил запасные свои…
Ещё через час добрая треть экипажа, включая капитана, старшину Семёна и активную группу поддержки деловито сновала в акватории пещеры. Прожектор был внесён внутрь и установлен на станину у края пропасти. Для страховки его закрепили тросами за вбитые в скалу скобы. Капитан торжественно, словно директор цирка, открывающий новый умопомрачительный аттракцион, взмахнул рукой и прокричал из пещеры наружу:
– Врубай!
Засветились и стали всё мощнее разгораться нити накаливания галогенной лампы мощного морского прожектора. Такой агрегат своим лучом далеко пронизывает мглу и туман в открытом море. Расчёт опытного моряка Владлена оказался верен – тьма вокруг сгинула. Будто испугалась маленького Солнца, принесённого людьми в эту мрачную пещеру.
Мы находились в горловине гигантского скального колодца, расширяющегося вниз наподобие бутылки. Метрах в сорока ниже антрацитовой чернотой поблёскивала гладкая поверхность морской воды. Внутри скал находилась, сообщающаяся с морем невероятных размеров пещера. Это был гигантский островной грот.
С помощью Семёна Роман закрепил страховочный трос на нескольких, вбитых в скальную стену пещеры креплениях. После чего начал осторожный спуск в горловину. Рома медленно и осторожно спускался по красным от ржавчины железным скобам.
– Принимай подмогу! – раздался мощный голос Устиныча.
К краю горловины он подошёл с двумя матросами. Все вместе они успели притащить снизу два скреплённых между собой пятнадцатиметровых штормтрапа из прочной манильской пеньки.
Устиныч с помощниками прочно закрепили один трос-конец на камнях и осторожно опустили вниз к Роману связанную колесом бухту тридцатиметровой морской верёвочной лестницы. Рома одним движением распустил морской узел, и освобождённые метры жёлтых тросов вместе с деревянными перекладинами с гулким стуком полетели вниз. Штормтрап не достал до дна грота каких-то пяти метров. От скалистой стены с железными скобами до чёрного озера с морской солёной водой, тихо плещущейся в этой исполинской пещере, было ещё метров семь сухого пространства.
– Смотри-ка, пригодились мои штормтрапы… на скалах, – не без самодовольства изрёк боцман.
17. Туннели
Дорога к подземному гроту была открыта и обустроена быстро и качественно. Капитан от избытка чувств даже ударился в квази-патриотическую риторику:
– Ведь можем мы, русские, когда хотим. Вот бы нам так и Россию обустроить – раз и в дамки! Так нет же, всё мешает что-то, как тому танцору… Может нам всем на острова необитаемые податься? Обустраиваться…
Вскоре разведгруппа из шести человек, возглавляемая капитаном, спустилась на дно подземного скалистого грота. Кроме тройки матросов-скалолазов во главе с Семёном, к разведчикам примкнул боцман и, конечно, ваш покорный слуга. Прогнать меня никто не пытался. Все, видимо, привыкли воспринимать меня в качестве неотъемлемого боцманского атрибута. А почему бы нет? Это же классика – говорящий попугай по кличке Паганель на плече старого морехода...
А посмотреть внизу было на что. Свет прожектора отражался от чёрного зеркала воды и, рассеиваясь в полутёмном подземелье, открывал странный, почти инопланетный пейзаж...
Сине-голубые блики от легкой водяной ряби таинственно плясали на скалах. Это создавало какую-то нереальную, инопланетную, фантастическую атмосферу. Расстояние от сплошной каменной стены до кромки воды было от пяти до десяти метров. Перед нами открылась широкая полоса почти ровного, покрытого скальным щебнем сухого пространства. Тем не менее, мы осторожничали, вперёд двигались медленно, беспрерывно подсвечивая себе дорогу аккумуляторным фонарём.
Подземный морской залив, судя по всему, имел форму, близкую к восьмёрке – знаку бесконечности. Тот залив, который открылся нам вначале, имел овальную форму и в самом широком месте достигал метров двухсот. Пройдя около километра, мы обнаружили сужение водного пространства до десяти, пятнадцати метров шириной. Скалистые стены в этом месте также сужались с двух сторон. Они опускались вниз, смыкаясь и образуя своеобразный коридор-тоннель. Свод ад тоннелем, судя по всему, не был сплошным, так как, миновав этот коридор, мы не оказались в полной тьме. Часть света от нашего прожектора достигала и сюда.
Мы вошли в следующий, совсем уже огромный грот. Он был, как минимум, вдвое больше прежнего. Его сухая часть, вплоть до кромки воды, напоминало теперь небольшое футбольное поле. Оно оказалось довольно качественно зачищенным от битого камня и щебня. Такую работу вряд ли могли осилить нерпы или полярные медведи...
Выйдя на это каменное плато, мы принялись осматриваться. Я как всегда первым нашёл себе приключение. Зацепившись в полумраке за что-то, я полетел на землю и пребольно ударился коленом. Оказалось, что в метрах двух от кромки воды вделана в каменный пол массивная, полуметровая железная скоба. Об неё-то я и споткнулся. Через каждые пять-семь метров кем-то было вмуровано в камень по такой скобе. Всего мы насчитали десяток таких креплений.
– Не иначе, скобы эти причальные, – задумчиво произнёс капитан. – А добраться и причалить к такому тихому, уютному местечку могла только подлодка, раков ей в клюз! Давайте, парни, осмотримся ещё раз, должно быть что-то ещё. Только осторожно, не спешите, а не то расшибётесь мне тут, как наш… уклюжий юнга...
Через четверть часа из темноты раздался радостный голос Устиныча:
– Оба-на, Георгич! Кажись, есть контакт. Давайте, братва, с фонарём сюда.
Все поспешили на голос боцмана. Нам открылась живописная, как любил выразиться капитан, картина. В каменной стене зиял большой – в полтора человеческих роста в высоту и метра три в ширину – арочный вход в тёмный тоннель. Туннель был пробит в скале, и свет фонарей тонул в непроглядной тьме. Мы, было, поспешили войти внутрь, но Владлен Георгиевич остановил нас:
– Погодите, ребята. Похоже, схорон этот ещё во время войны немцы обустроили, а от этих фашистов всякой пакости можно ожидать. Я мальцом был, когда дружок мой Колька на мине-лягушке в заброшенном немецком блиндаже подорвался. Правой ноги до колена как не бывало. Хорошо ещё, что мимо наш офицер на «Виллисе» проезжал. До госпиталя раненного доставил. Выжил пацан. Так что, прогуляюсь-ка я в гордом одиночестве по фрицевскому коридорчику этому. – Капитан повернулся ко мне: – А ты, малой, вообще внутрь не суйся, запрещаю. А то со своим везением и ловкостью… – и махнул на меня рукой.
Никто из присутствующих не решился возразить командиру. Владлен вооружился аккумуляторным фонарём и, выставив вперёд кудлатую седую бороду, направился во мглу туннеля. Вся группа, оставшаяся снаружи, несколько минут напряжённо молчала. Но тут, усиленный каменными сводами туннеля, изнутри раздался голос капитана:
– Да тут рельсы, братцы.
– Если там рельсы нашлись, то и здесь должны быть, – уверенно заявил Семён.
Он опустился на колени у входа в тоннель и принялся разгребать мелкий щебень.
– Ну, точно, есть! – Семён поднял голову и указал на тускло блеснувшую в полутьме металлическую полосу.
Дальнейшие изыскания мы продолжили все вместе. И не без успеха… От туннеля к воде вела узкая колея рельсов. Узкоколейка заканчивалась у самой воды, в полуметре от причального среза. Конец этих странных железнодорожных путей был отмечен своеобразным тупичком из уже знакомых полуметровых скоб.
Не прошло и получаса, как из глубины тоннеля послышалось всё нарастающее жужжание вперемешку с ритмичным постукиванием. Вскоре на выходе из туннеля, что называется – нарисовался наш незабвенный мастер. Владлен торжествующе восседал верхом на каком-то многоколёсном железном чуде, более всего напоминающим мотодрезину. Нас накрыло небольшое, но вонючее облако из выхлопных газов от сгоревшей соляры.
Судя по всему, тайные туннели острова Медвежий были полны сюрпризов и обещали всё новые неожиданные открытия.
– Графа Монте-Кристо из меня не вышло, пришлось переквалифицироваться в дрезиноводители, – не точно процитировал из Ильфа и Петрова Владлен Георгиевич.
Кряхтя и посмеиваясь, он спустился со ступеньки высокой самоходной конструкции.
Она состояла из шести железных колёс, рессор, двух трёхместных скамеек-сидений, а также довольно вместительной, длиной метра в четыре грузовой платформы-прицепа. У прицепа было деревянное просмоленное дно и откидные борта, обитые, к тому же, по краям чёрной пористой резиной. В этом необычном кузове находился какой-то груз. Несколько довольно объёмных ящиков и ещё что-то, укрытое серым асбестовым покрывалом.
– На ящиках-то по-немецки написано, – перегнувшись через борт кузова, заметил боцман. – И. Г. Фарбениндустри, – прочёл он, стерев с деревянного ящика слой сырого песка.
– Это, случаем, не тот Фарбен, который в нацистские лагеря смерти газ «Циклон Б» поставлял? – осторожно опуская деревянный бортик кузова, осведомился старшина Семён.
– Он самый! – подтвердили в унисон боцман и капитан Владлен.
– Как бы нам самим не отравиться? – озаботился Рома, однако тоже поднялся в кузов следом за Семёном.
– Да ладно! Где наша не пропадала?! – присоединяясь к товарищам, махнул рукой Борис, напарник Романа по восхождению на вершину Медвежьего крыла.
Быстро, орудуя укороченным металлическим альпенштоком, Семён вскрыл один из ящиков. В нём находились чёрные эбонитовые короба длинной в метр. К каждой был прикреплён металлический рычажок-ключ на цепочке. На торцах коробов в специальных нишах помещались массивные ручки, – видимо, для переноса этих тяжёлых на вид бандур.
– Никак, мина? – озабоченно помял бороду капитан.
– Вряд ли, – отозвался боцман Устиныч. – С чего бы химическому концерну мины производить, не их профиль. Ищите инструкцию, у фрицев всё всегда по инструкции. Без неё и немец не немец.
– И то дело, – поддержал боцмана Владлен.
Моряки, более тщательно осмотрев эбонитовую коробку, и правда нашли на боковине убористый текст, выполненный готическими выпуклыми буквами.
– Вот немчура! Вот же хитроумный народ! Были бы все их изобретения полезными для людей, цены бы им не было! – через минуту после изучения инструкции не без восхищения заявил боцман. – Итак, парни! – начал переводить он. – Перед нами аварийная химическая батарея-грелка для обогрева спасательных плотов. Включается поворотом ключа по часовой стрелке до щелчка. Ключ вставляется в скважину на торце батареи. Таким образом, вскрывается колба с катализатором и начинается медленная химическая реакция с постепенным выделением тепла. Имеется предупреждение:
«ОПАСНО! Категорически воспрещаются более одного поворота ключа в сутки! Это действие неизбежно повлечёт расплавление кожуха батареи и выход в атмосферу смертельно опасных, ядовитых паров».
– Да ты нам целую лекцию по химии прочёл, – заметил Семён. – Как только это всё там уместилось?
– Издержки перевода на русский, – пояснил боцман. На немецком техническом, а тем более на английском, это излагается гораздо компактнее, чем на нашем могучем…
– А что, тогда, во время войны, разве уже спасательные плоты были? – поинтересовался Боря.
– Спасательный плот изобрела в 1882 году Мария Беасели, – не удержался от соблазна блеснуть эрудицией ваш покорный слуга.
– Да ладно, правда – баба? Не трави! – не поверил Борис.
– Почему нет, – поддержал меня Семён. – Между прочим, сигнальные ракеты – изобретение американки Марты Костон, вдовы моряка… правда, она развила идею мужа.
– А перископ для подлодок сконструировала Сара Мэтер в 1845 году, – вошёл я во вкус.
– Это правда, могут бабы, когда хотят… хм… в смысле интеллекта, – отозвался Устиныч. – Астролябию, предшественницу секстана, тоже барышня придумала, аж в 370 году до нашей эры. Гипатией Александрийской её звали, – умнейший был человек, даром, что баба… в смысле, женщина…
Капитан Дураченко, устав, наконец, от этого «конкурса юных эрудитов», раздраженно мотнул седой бородой:
– А моя теща изобрела мистический способ находить заначку, причём в самых немыслимых местах. Сначала тестю покойному продыху не давала, а потом со своей дочкой за меня грешного принялась, стерва… Хорош трындеть, всезнайки! Надо настоящие вещдоки искать. Нам нужны более свежие изобретения, такие, как агрегат тот немецкий на подстанциии, посовременнее этого экспоната из музея. – Кивнул кэп в сторону немецкой мотодрезины.
Недолго молчавший боцман, в ответ на капитанскую ремарку, решился заметить:
– Георгич, а может, и нет их здесь больше, современных изобретений? Ну, улик этих, как ты сказал, вещдоков, зря мы ищем… Может, норвежец этот, майор, разводит нас втёмную? Может, он, чёрт рыжий, в какой-то свой преферанс играет? И что-то мутно играет! Как-то с этой субмариной-наутилусом, которая под нами прошлась. То ли зашла она в эту шхеру, то ли вышла… то ли так – мимо проходила…
Кэп вдруг достал из кармана куртки какой-то шуршащий, скомканный пучок лент – белый и искрящийся, как новогодняя мишура.
– Как думаешь, боцман, это изобретение – тоже дело рук твоих мозговитых фрицев из сороковых годов? – язвительно прищурившись, спросил он.
Боцман со старшиной Семёном принялись распутывать ленту, чтобы рассмотреть её подробнее. Эта полоса, шириной сантиметров пятнадцать, была изготовлена из какого-то ещё не виданного в Союзе синтетического материала. Похоже, на основе полиэстеров, поскольку разорвать её голыми руками оказалось невозможным, разве что, надрезав чем-нибудь острым. Лента была снабжена белыми полосками из светоотражателя. Но самое интересное, что через каждые полметра по ленте шла надпись крупными фосфоресцирующими в темноте буквами:
«Dangerous! Don’t cross!»
Я автоматически перевёл с английского: «Опасно! Не пересекать!»
Между надписями красноречиво красовался человеческий череп со скрещенными костями. Что ж? Можно было и не переводить…Истинное искусство, как говорится, в переводчиках не нуждается… . Как в том, весьма бородатом анекдоте про перебежчика-неудачника, пойманного погранотрядом на советско-финской границе:
– «Гав, гав! Стой, кто идёт?!»
– «Ша, ребятки, я всё понял. Уже никто никуда не идёт…»
18. Боцман и коньяк
Капитан после очередного совещания со своим мозговым трестом – боцманом и Семёном и распорядился, выражаясь милицейским языком, запротоколировать найденные в тоннеле улики. Особенно же эту странную «пёструю ленту» с черепом и костями, явно суперсовременную, да еще и с английской надписью. Кроме того Владлен приказал доставить на судно, как минимум, одну из немецких химических грелок, – так, на всякий случай.
Решено было, также, забрать для подзарядки четыре из пяти, имевшихся при нас аккумуляторных фонарей. Хитроумных немецкая грелка весила добрых килограмм сорок. Боря и Рома не без труда подняли её, ухватив за встроенные в торцы ручки. Лица их при этом особой радостью не осветились.
Мы же с боцманом по уже установившейся доброй традиции, чему я был весьма рад, остались нести вахту у входа в туннель. Коротать время в густом полумраке и сырости морского грота. Хотя, выражение «нести вахту», при данных обстоятельствах, казалось мне не совсем верным. Здесь подошло бы больше, «остались на стрёме». Наше приключение, по мере его развития, всё больше походило на шалости Али Бабы в пещере Сорока Разбойников...
Долго ли, коротко ли, но остались мы с Устинычем в окружающем нас таинственном, отдающем плесенью полумраке вдвоём. Сидели мы тихонько верхом на скамейке трофейной дрезины и вдруг… боцман обеспокоился...
Всё-таки не зря боцманов на флоте обзывают в недобрые моменты куркулями и кулаками... Последнее особенно верно, поскольку хороший боцман – всегда крепкий хозяин судового двора, запасливый и прижимистый.
– Сдаётся мне, что Владлен не всё в этой коробочке подчистил, – вкрадчиво почти пропел боцман.
Тихо мурлыча «Эх, полным полна моя коробочка…» и одновременно, изучающе втягивая воздух подземелья своим большим породистым носом, боцман одним гигантским шагом переместился с дрезины… в её деревянный кузов. Он вынул из широких ножен своего, хищно блеснувшего мощным лезвием «Медведя», толчком ноги отодвинул здоровенный ящик с химическими батареями и, одним взмахом вспорол устилавшую пол кузова плотную парусину…
– Ну-ка, ну-ка… – бормотал Устиныч, вытаскивая из образовавшейся дыры на свет, вернее, на полумрак Божий небольшой, очень похожий на посылочный, фанерный ящик.
Ухватив добычу под мышку, боцман развернулся и всё также, посредство одного единственного шага, вернулся на скамейку дрезины. Поместив ящик на колени, он принялся осторожно вскрывать его ножом. Фанерная крышка полетела вниз, и нам открылся слой пергаментной вощёной бумаги. Под пергаментом оказалась большая, яркая, явно рождественская открытка. На плотном картоне старомодно красовались белокурые арийские девочки-ангелочки в коротких шубках. Милашки сладко улыбались и звонили поднятыми над светлыми головками рождественскими колокольчиками. На обороте этого полиграфического чуда готическим шрифтом был напечатан поздравительный текст. Осенял всё это великолепие германский имперский орёл со зловещей свастикой в когтистых лапах. Под открыткой лежала деревянная, плоская коробка. Когда боцман вскрыл её, на нас дивно пахнуло экзотически-томным ароматом сигарного табака.
– Кубинские сигары, ручной работы, на обнажённых бёдрах знойных мулаток скрученные… Причём из цельных листьев антильского табака, – уважительно произнёс Устиныч.
Впрочем, кубинские сигары меня не потрясли. Все вино-водочно, они же табачные отделы советских магазинов в те годы были заполнены этим роскошным товаром:
Белинда, Ромео и Джульетта, Гавана-Гранде.
Правда, в Союзе ценителей этого сигарного великолепия было немного. Все знатоки и любители кубинских сигар остались в отгородившихся от острова Свободы экономической блокадой Соединённых Штатах. Под коробкой сигар в картонных ячейках покоились шесть аристократически упакованных в соломку стеклянных, пузатеньких бутылок.
О, это был мини-музей, объединённый общим названием «Французский Коньяк»…
Устиныч бережно, по одной, доставал бутылки и, подсвечивая своей зипповской импортной зажигалкой, вслух читал каждую этикетку. Вернее, тут же переводил для меня с немецкого ярлычок-аннотацию. Последняя была аккуратно приклеена к каждой бутылке.
– Вальдамир! – торжественно продекламировал боцман. – Позволь тебе представить: благородный Шабасс производства 1925 года…
Далее. К вашему вниманию – мягчайший Мартель. Его символ ласточка, открывшая солнечную долину для виноградника в провинции Коньяк...
Прошу любить и жаловать – старейший из коньяков от коньячного дома Фрапэн, известного с XIII века. Его высочество, Курвуазье – любимый коньяк Наполеона III…
Хеннеси – был обожаем королём Луи XVI и угоден русским императорам…
И, наконец, красавчик Реми Мартин. Его мягкий шарм хорош для амурных свиданий...
В продолжение всего этого торжественного монолога я чувствовал себя Алисой в Стране чудес. В тот самый момент, когда на званом обеде у королевы бедного ребёнка знакомят с пудингом…
Вдоволь налюбовавшись на благородные трофеи победоносного Вермахта, плодами разгрома Франции в мае-июне 1940 года, Бронислав Устиныч изрёк:
– Сей королевский напиток заслуживает старинного хрусталя…
Однако, по слухам, граф в отсутствии графини музицировал для горничных….
Да не сочтут меня духи этого места презренным плебеем…
По окончании этой витиеватой тирады боцман лихо, не иначе приёмом поручика Ржевского, ловко откупорил бутылку Курвуазье. Вначале был сбит сургуч, а затем одним ударом могучей ладони о дно выбита из горлышка старинная пробка. По окончании этого мощного действа наш морской гусар достал из кармана брезентовой куртки свою объёмистую титановую флягу. Это был подарок приятеля, умельца, трудившегося неподалеку от Мурманска на секретной судоремонтной верфи Северного флота.
Устиныч осторожно переместил добрую часть благородного напитка во флягу. Во влажном просоленном воздухе морского грота разлился дивный изысканный аромат прекрасной Франции. Последнее обстоятельство, видимо, усовестило усатого героя. Пить элитный коньяк из горлышка, подобно алкоголику, опохмеляющимся портвейном в подъезде… Это было бы совсем уж… не комильфо.
С досадой крякнув, боцман произнёс:
– Нет, не годится так... Погоди, Паганюха… – И стал копаться в ящике с коньяком. – Ну! – торжествующе воскликнул он через секунды. – Сюрпризы не иссякают! Я же фрицев изучил, как поп священное писание. Быть не может, чтобы такой богатый подарок, явно для господ офицеров, гансы не укомплектовали на все сто. Гляди! – И Устиныч жестом фокусника раскрыл ладонь. Сверкнула тусклым серебром миниатюрная стопка из шести вставленных друг в друга 50-граммовых стаканчиков. Усатый сноровисто наполнил две стопки.
– Давай-ка, малой. Не пьянства ради, а пользы для! – провозгласил он тост. – Как говорят, употребляющие в сырую погоду студенты-медики:
«Чтоб носоглотка за нас не краснела»...
Залпом не пей, не водка. Оцени букет…
Ты таких королевских нектаров не пробовал и вряд ли ещё когда придётся! – произнес боцман скороговоркой и залпом, игнорируя собственное ценное указание, выпил…
Я последовал его примеру. Коньяк был крепок и великолепно ароматен…
В озябшем желудке разгорелся наиприятнейший жар, после чего медленно и аристократично неторопливо принялся распространяться по всему телу…
Я взял в руки почти пустую бутылку и взглянул на год выпуска – 1925.
– Так что, этому Курвуазье на сегодняшний день 55 лет? – осведомился я у своего всезнающего приятеля.
– Ни разу не правда, – авторитетно ответствовал Устиныч. – Смотри, Паганюха. Тут написано: произведён в 1925, разлит в 1940. Значит, возраст его 15 лет, таковым он и останется. Коньяк стареет-выдерживается только в дубовой бочке. Будучи же разлит по бутылкам, он не стареет, лишь хранится десятки лет, может, больше. Вот такая алхимия.
И ещё, смотри – фокус. – Боцман заткнул пробкой бутылку, перевернул её вверх дном, включил зажигалку и занёс её за бутылку, как бы просвечивая посудину. Остатки коньяка собрались в центре донышка в большую вязкую каплю. Капля секунд пять повисела, а затем тяжело плюхнулась вниз. – Если бы это было дешёвое пойло, – объяснил боцман – то оно простецки растеклось бы по стенкам бутылки, но вот эта самая, падающая капля говорит о правильности напитка.
Я взглянул на происходящее с некоторой романтичной отстранённостью. Огонёк зажигалки подсвечивал через тёмное стекло бутылки жидкий янтарь благородного алкоголя. Цветные лёгкие блики в полумраке мягко освещали грубоватое с крупными чертами колоритное лицо старого моряка.
Лицо это в данный исторический момент было вдохновенно-живописным.
Если бы я был художником, то написал бы холст, естественно, маслом. Назвал бы я эту бессмертное полотно просто и не витиевато: «Боцман и коньяк».
19. От фитиля к электростанции
Остатков Курвуазье хватило ещё на пару неполных стопок. Я хотел было отказаться в пользу старшего, однако боцман пресёк мое поползновение, заявив, что совместное распитие драгоценного нектара – не есть поездка в переполненном трамвае, где проявление почтения к заслуженному ветерану было бы более уместно. Впрочем, прикасаться к заветной титановой фляге с целью «продолжения банкета» Устиныч тоже не собирался.
Немного смущаясь, боцман осведомился о том, может ли он быть со мной до конца откровенен. Получив горячий утвердительный ответ, Устиныч продолжил:
– Видишь ли, Вальдамир. Разумеется, как честный советский моряк я должен был бы объявить о нашем трофее капитану. Однако какую пользу это принесёт и кому? Владлен, в лучшем случае, воспользуется этими дарами фортуны сам, а также поделится с друзьями. В худшем же и наиболее вероятном варианте, как бы приобщит нашу находку к своим хитрым вещественным доказательствам. Ну а по прибытии в родной порт, не будь дурак, обязательно попробует задобрить им наше родное флотское начальство, закатись оно за брашпиль.
Скажи честно, Вальдамир, ты получишь хоть долю малую удовольствия от того, что какой-то голый пузатый хрен в ведомственной сауне вылакает посланный нам с тобой фортуной трофей? Да ещё и в тёплой компании своей не слишком целомудренной секретарши?
Я живо представил себе все подлые непотребства начальственного разврата и, чуть не было задохнулся от праведного гнева.
– Значит, вопросов нет! – констатировал Друзь.
С этими словами боцман легко подхватил подмышку «полну коробушку» с «фрицевскими дарами». После чего решительно направился с зажжённой зипповской зажигалкой в кромешную темноту туннеля. Я, как истинно-верный оруженосец, поспешил за ним…
Звуки наших шагов гулко и тревожно раздавались во мгле…
Таинственное эхо возвращало нам эти звуки, отражая их от каменных сводов, ведущего в неизвестность мрачного коридора….
Я поймал себя на мысли, что даже небольшая доза французского элитного алкоголя заставляет мой мозг работать… с французским литературным изяществом…
Под моими ногами едва заметно поблёскивали рельсы узкоколейки. Впрочем, долго и далеко уйти нам не удалось. Поскольку, увы, зажигалка, пусть даже боцманская – далеко не факел… Неожиданно справа что-то блеснуло, а скорее сверкнуло белой короткой вспышкой. Это Устиныч, в который раз, легко и просто решил возникшую проблему… Он достал вощеную обёрточную бумагу из немецкого посылочного ящика, соорудил из неё подобие фитиля и поджёг его гаснущей уже зажигалкой…
В сплошной скальной стене тоннеля показалась довольно узкая, не более метра в ширину и едва ли полтора в высоту, дыра-проход. Эту дыру крест-накрест заграждала уже знакомая нам светоотражающая лента-страшилка. Та самая, фосфоресцирующая в темноте хищно–зелёными, мило-улыбчивыми черепами. Концы ленты были обильно смазаны какой-то клеящей субстанцией, и таким образом крепились к скальному камню.
– Ещё одна пещерка, и это то, что нам надо, – пробормотал боцман и, без церемоний полоснув ножом по ленте, бесстрашно шагнул в нутро низкого и узкого прохода.
Для этого, правда, ему пришлось изрядно нагнуться. Я вошёл следом и мне, в этом отношении, было гораздо проще… Что характерно! Я настолько уверовал в непогрешимость своего визави, что в моей бедной юношеской голове ни возникло и тени сомнения в адекватности происходящего…
***
…Устиныч, согнувшись в три погибели, брёл по узкому скальному коридору. Его пергаментно-вощёный фитиль, догорая, мощно коптил низкий каменный потолок. И всё же, ничто не могло помешать боцману Друзю в его желании пофилософствовать:
– Брать что-либо без спросу у современников, Вальдамир – это пошлое и низкое воровство, – слегка задыхаясь, вещал наш судовой Цицерон Сократович. – Однако по прошествии минимум двух поколений, эдак лет сорока-пятидесяти, даже недостойное джентльмена мародёрство превращается в… романтическое кладоискательство. Хотя и тут не всё гладко. Насколько законны и моральны, к примеру… ат-ть…рас-студыть его в клюз! – Это боцман неудачно задел головой выступающий камень. – …Наши самодеятельные изыскания на территории суверенной Норвегии?
Устиныч, как я уже говорил, изрядно согнувшись по причине немалого роста, придерживал одной рукой ящик, другой же освещал дорогу догорающим фитилём. Впрочем, прежде чем шагнуть в неизвестность, боцман предусмотрительно приготовил с десяток таких мини-факелов. Теперь, зажигая один от другого, он использовал их по мере необходимости…
Неожиданно узкий проход прервался. Похоже, мы оказались в более просторном месте. Во всяком случае, Устиныч смог выпрямиться во весь рост. Боцман запалил очередной фитиль и перед нами высветился небольшой зал, вернее – большая полукруглая комната. Она оказалась сплошь увитой разнокалиберными, тонкими, средними и толстыми, скорее всего, электрическими кабелями. Эти странная комната, в скромном свете боцманского фитиля, выглядела весьма зловеще. Сплетение кабелей, грязно-белёсых от выросших на них за долгие годы крохотных сталактитов, очень убедительно напоминало древнее скопище дремлющих бесконечно-длинных змей. Наверняка ядовитых и опасных…
Меж тем, удивлённо и радостно хмыкнув, Устиныч направился вперёд. Туда, где у стен с осыпавшейся от сырости штукатуркой стояли какие-то громоздкие шкафы-агрегаты. Были они не слишком современного вида. Эти агрегаты посредством тонких кабелей, оказались соединены с другими, более толстыми, как тросы, по преимуществу чёрными кабелями.
– «Все страньше и страньше!» – воскликнула Алиса, – в очередной раз не удержался я от цитирования любимой книги детства.
– Да уж. Всё смешалось в доме Обломских, – отозвался боцман несколько искажённой цитатой из другого классического произведения. – Ваша, товарищ юнга, паганельская удача нас не покидает. Шли по-тихому зашхерить хабар, а набрели на электростанцию.
– А это электростанция? – засомневался я.
– Нет, это одесский подпольный цех по пошиву заграничных бюстгальтеров! – наполняя затхлую атмосферу ароматом французского коньяка, съязвил старый…
Он успел запалить новый фитиль и уже стоял у самого большого агрегата с обширной панелью. Эта панель обилием тумблеров, кнопок, индикаторных ламп, рычажков и прочих хитро-загадочных штуковин напоминала панель управления судном на капитанском мостике. Всё это, явно техническое старьё сопровождалось пояснительными надписями по-немецки.
Боцман с минуту вчитывался в длиннющие немецкие слова, живо шевеля правым – более пышным, чем его левый собрат – усом. Наконец он смачно крякнул и со словами: «Эх, небось, давно уж сдохло всё!» решительно повернул влево большой чёрный тумблер в центре панели.
«Небось» не сдохло… Раздалось тихое усиливающееся с каждой секундой гудение и вдруг метрах в трёх над нами, высоко под каменными сводами, начала медленно разгораться большая грушевидная лампа под белым, похоже, алюминиевым конусом.
– От фитиля к электростанции! – с мечтательно-задумчивой интонацией произнёс Устиныч.
Да, видимо, страсть к литературным оборотам была у старого боцмана в крови… Впрочем, как и у вашего покорного слуги…
Во всяком случае, последнее изречение с успехом украсило бы фронтальный транспарант первомайской колонны ветеранов-электриков.
Устиныч поднял с пола и принялся с интересом изучать изрядно полинявший плотный лист бумаги. Текст на нём частично выцвел, частично оказался размыт. Вдруг мы почувствовали лёгкое сотрясение земли под ногами, как будто неподалёку прошёл поезд...
– Это заработала электроподстанция, – пояснил боцман уже без лишнего пафоса. – Ты когда-нибудь слышал про Кислогубскую ПЭС – единственную приливную электростанцию в Союзе?
Я ответил, что даже бывал там со школьной экскурсией лет пять назад. Это сравнительно недалеко от Мурманска – в поселке Ура-Губа. Учительница рассказывала, что построили её как экспериментальную, в 1968 году. Заливчик Кислая губа место узкое, да и сама электростанция производит скромное впечатление. Просто высота прилива в этом месте на редкость велика, доходит до пяти метров. Вырабатываемой здесь электроэнергии хватало самой электростанции и поселку на сотню жителей.
– Это потому, дети, – пояснил проходящий мимо нашей экскурсии тощий пожилой человек в синем халате, – что на станции в работе только один небольшой ротор, произведённый во Франции. Видите, рядом с ним пустует большое место. Это мы уже много лет ждём наш отечественный ротор, гораздо больше и мощнее старого… – Человек нервно мотнул седой эйнштейновской шевелюрой и, заложив руки за спину, быстро зашагал прочь.
– Так вот, Паганюха, – продолжил боцман. – Считай, что у тебя через много лет продолжилась та самая школьной экскурсия....
Немцы народ основательный, не нам чета… Как я понимаю, они ещё до войны разведали это место. Поняли, что здесь уникально высокий прилив, более пяти метров и даже успели эту шхеру капитально обустроить… Как бы на будущее… В качестве секретной базы для своих субмарин…. С дальним, мутер их об кнехт, перископным прицелом. И руководили этим обустройством, по всему видно, инженеры незаурядные, можно сказать – талантливые. Это же надо на таком отшибе, в таком, буквально, медвежьем углу умудриться действующую электростанцию построить!
Вот, смотри! – ткнул он пальцем в линялую синюю схему на поднятом им с пола куске ватмана. – Где-то под скалой на выходе из грота немцы установили маленькое, в метр диаметром колесо-ротор. На приливе (прилив здесь в половине шестого вечера) этот ротор начинает вращаться и вырабатывать энергию для этой миниатюрной электростанции. В принципе, этого электричества хватило бы на небольшой посёлок на острове… Однако загуляли мы с тобой, Паганюха, – всполошился вдруг Устиныч. – Заболтался я что-то, Цицерон мурманский.
Давай-ка двигать обратным курсом, а посылочку мы таки зашхерим…
С этими словами боцман вошёл в узкий коридор прохода и засунул ящик с коньяком в большую расщелину в скале. После чего прикрыл тайник несколькими крупными камнями. Мы, как аккуратные, новые хозяева, уходя, погасили свет на подстанции и, запалив предпоследний фитиль, направились к неправедно покинутому месту несения вахты.
На месте мы оказались минут через семь. Мама дорогая, нас ожидал, мягко говоря, пренеприятный сюрпрайз, – как выразился бы Гена Эпельбаум…
Дрезины на путях не было. На месте пропажи стоял, вперив толстые кулаки в нехудые бока, наш дорогой и любимый капитан Владлен. Чело его было зело красно и добротой не светилось, кудлатая борода агрессивно стояла торчком. Мне что-то вдруг резко поплохело, и даже воспоминание о выпитом коньяке не согрело душу.
Владлен своим пылающим взором уставился почему-то именно на меня. Вдруг с необычайно ядовитым сарказмом он продекламировал:
– Мы на пару с боцманом работали на дизеле. Я чудак и он чудак – дизель скоммуниздили!
Глава 20
Фотографирование при странных обстоятельствах
На начальственный гнев боцман отреагировал своеобразно… Задрав подбородок, он принял позу благородного патриция на плебейском судилище… Его картинно расставленные, длинные ноги, упакованные в широкие штаны синего брезента, а также живописные, чёрной резины, сапоги сорок шестого с половиной размера, как нельзя более этому способствовали…
Глядя в пространство куда-то поверх головы разъярённого начальника, Устиныч ледяным тоном осведомился:
– Какие ещё будут оскорбления?
Кто-нибудь другой на месте Владлена опешил бы от такой наглости подчиненного, однако наш капитан слишком хорошо знал своего старого приятеля…. Капитан подошёл к боцману вплотную и, глядя исподлобья, мрачно приказал:
– Говори!
Устиныч с капитаном вместе удалились в сторонку, к стоящему неподалёку Семёну. До меня, как я ни пытался шевелить ушами, долетали лишь обрывки фраз. Боцман, как и ожидалось, толковал про немецкую подстанцию, а также местный уникально высокий прилив. Кроме того, мне удалось расслышать ещё кое-что:
– Сименс… установлен недавно… агрегат новый…
Эта благополучно подслушанная новость меня порядком задела. Получалось, что мой обожаемый наставник откровенен со мной не до конца… Впрочем, не в первый раз…
Закончив говорить, боцман подвёл капитана и старшину к краю причала. До воды сейчас, в шесть тридцать вечера, было рукой подать, хотя несколько часов назад здесь зияла небольшая пропасть глубиной метра четыре.
Я мысленно пожал плечами:
– Ну и что? Тоже мне новость! Кому, как не вахтенным матросам у трапа была известна здешняя разница высот между приливом и отливом, между полной в пять тридцать вечера и малой водой в пять утра. В первом случае сходни круто поднимались вверх вместе с словно бы растущим над причалом судном, а во втором почти падали вниз на палубу. Во время отлива, в пять утра с причала была видна лишь часть надстройки и мачты. В обоих случаях с трапом было немало возни, приходилось заново найтовить-перевязывать крепёжные тросы, то удлинять, то укорачивать двигающиеся, как живые, сходни…
Затем вся компания, включая меня, направилась к вновь открытой электроподстанции. Путь нам освещал Устиныч при помощи только что заряженного аккумуляторного фонаря…
…Тяжелее всех пробираться в узком и низком проходе приходилось тучному Владлену. Тем не менее, вскоре мы были на месте. Боцман привычно, как у себя дома включил свет в помещении подстанции и тут же направился к незамеченному мной в первый наш визит агрегату. По размерам этот небольшой, смахивающий на шкафчик в рабочей раздевалке, серый ящик был довольно скромен. Не то, что окружающие его громоздкие, словно старинные платяные шкафы, распределительные щиты. На дверце шкафчика неброскими и тоже серыми буквами было отштамповано название фирмы производителя – Siemens.
Открыв дверцу агрегата, мы без малейших колебаний опознали в нём нашего современника. Прозрачные плексигласовые кнопки с разноцветной индикационной подсветкой, пёстрые, всех цветов радуги, словно экзотические змейки, пучки тонкой проволоки. Да и миниатюрные датчики с дрожащими стрелками не оставляли простора для толкований. Агрегат работал, издавая при этом уютный звук, смахивающий на сонное сытое урчание домашней кошки.
Капитан просто расцвёл при виде этой находки. Повернувшись к Семёну, он распорядился:
– Сёма, доставай камеру! – И тут же, обращаясь к боцману, с благодарностью в голосе добил: – Бронислав, я в тебе не ошибся!
Старшина снял заплечный ранец и вынул оттуда два коричневых футляра свиной кожи. Один большой, другой поменьше. Это была гордость и страсть нашего деда, старшего механика Ипполита Геннадьевича – произведённая и приобретённая в ГДР полупрофессиональная фотокамера фирмы «Exakta» (Эксакта) со встроенной вспышкой и сменными объективами.
Как не раз говаривал Устиныч:
«На корабле у моряков – как в Греции. Всё есть. Кликни посреди рейса, мол, нужна срочно фрачная пара, вопрос жизни и смерти. Поворчат, поищут и найдут»…
С фрачной парой боцман, конечно, перебрал, но, в общем и целом, был прав. На судне, порой, можно было найти самые неожиданные предметы, а уж фотоаппараты и фотокамеры точно экзотикой не были. Другое дело – фотокамеры профессиональные и близкие к ним…
Стармех Ипполит Геннадьевич был страстным фотографом. Он фотографировал всегда и всё... По этому поводу стармех даже имел свежие неприятности – был списан с нового траулера, идущего в загранрейс. Как он сам рассказал, к нему прицепились люди из особого отдела. Не больше, не меньше, как за фотографирование секретного объекта…
Весной 1980 года в Швеции по заказу Советского Союза был построен самый большой плавучий док в Европе ПД-50. Эта махина предназначалась Краснознамённому Северному флоту. В том числе – для докования и ремонта подводных атомных ракетоносцев и, особенно, тяжёлого авианесущего крейсера «Киев». (Ныне плавучий отель и казино в Китае).
Майским утром 1980 года, в день своего прибытия из Швеции в Кольский залив, док ПД-50 швартовали в специально приготовленном для него углублённом месте. По месту его постоянной приписки в ремонтной базе Северного флота.
Злополучный для Ипполита траулер, на который он был назначен старшим механиком, проходил совсем рядом с этим огромным плавучим доком. С верхотуры верхней палубы проплывающей мимо махины показалась вдруг весёлая и вдобавок изрядно пьяная веснушчатая физиономия. Принадлежал сей милый портрет, сопровождающему плавдок шведу. Скорее всего, это был один из инженеров-инструкторов.
Внезапно беспощадная стрела Амура безоговорочно поразила горячее скандинавское сердце, в рыжину пьяный инженер узрел на палубе правого борта проходящего траулера дородную буфетчицу Галю. Роскошные малороссийские формы Галины Батьковны натурально привели вышеуказанного шведа в моментальное восхищение…
Всякий выражает свои чувства, как может… Данный охальник выпростал на всеобщее обозрение… большой разворот журнала «Playboy» с обнажёнкой... А именно, метровый цветной полиграфический фотоотчёт об интимном устройстве мисс Апрель-80...
Сравнения с Галей эта худосочная мисс, по всеобщему патриотическому мнению, никак не выдерживала. Тем не менее, шведский рыжий клоун, едва не вываливался за борт вместе со своей полиграфической подружкой. При этом он козлиным голосом верещал разнообразные шведские непотребства. Мужчину явно переполняла накопленная за пару недель перехода в море бурная любовная энергетика.
Возмущённый до глубины души, нравственно чистоплотный, чуждый буржуазной распущенности, наивный старший механик Ипполит решил запечатлеть импортного похабника. Вероятно, он планировал разоблачительную публикацию во Всесоюзном Сатирическом Журнале «Крокодил», под рубрикой «Их нравы».
Но не тут то было…
Бдительные друзья-коллеги бедного Ипполита немедля настучали о происшествии судовому помполиту. На крупных советских судах это была должность помощника капитана по политической части. Не без издёвки помполитов частенько называли комиссарами. Данный морской комиссар явно обрадовался возможности отличиться и распорядился приостановить выход судна из Кольского залива.
Через пару часов к борту стоящего на рейде траулера подошёл катер, и оттуда явились три молодца одинаковых с лица. Это были парни из «Конторы Глубокого Бурения». Так в народе именовали тогда КГБ. Напрасно бедный стармех, доставленный в кабинет комитетского дознавателя пытался объяснить, дескать, на его фотоплёнке нет ничего секретнее бухой шведской физиономии…. Ну, разве что ещё непотребная картинка с голой девкой, которую, впрочем, всегда можно заретушировать. В ответ на это молодой симпатичный следователь заявил:
– Вы, гражданин старший механик, обязаны знать:
фотографирование каких бы то ни было объектов в стратегическом Кольском заливе, а также в городе-порте Мурманске и его окрестностях, мягко говоря, не является желательным… Вы же, Ипполит Геннадьевич были не раз замечены вашими же бдительными товарищами именно в таком фотографировании. Причём, при «странных обстоятельствах». Такое ваше поведение вызывает у нас, так сказать, смутные сомнения и чёткие вопросы...
Тут следователь внезапно подобрел, угостил Ипполита горячим чаем и принялся мягко, но настойчиво уговаривать его признаться… И даже подробно объяснил в чём…
Якобы на одном из заходов в загранпорт у Ипполита «были некие контакты». И, дескать, эти милые контакты просто и бесхитростно попросили незадачливого советского моряка стать внештатным фотокорреспондентом одного малоизвестного, но щедрого на гонорары иллюстрированного журнала. Это издание, якобы, интересовали исключительно природные красоты. Особенно вблизи… военных и стратегических объектов.
Ипполит, наконец, понял, куда клонит вежливый симпатичный следователь и похолодел… Его красиво и непринуждённо выводили на расстрельную статью 58 – измена Родине, шпионаж.
К счастью, стармех вовремя вспомнил о своем добром приятеле, товарище по рыбалке и выпивке Саше-майоре. И, между прочим, до Ипполита не раз доходили невнятные слухи, о том, что Саша служит в Конторе…
Ипполит Геннадьевич от безысходности и отчаяния назвал следователю фамилию Саши. Следователь переменился в лице и немедленно позвонил кому-то по внутреннему телефону. Через десять минут явился Саша-майор, почему-то при погонах полковника. Ипполита попросили подождать в коридоре. Вскоре вышел Саша, сказал, что вопрос «исчерпан», и можно идти домой. Чуть позже, сидя дома у Ипполита Геннадьевича за рюмкой чая Саша-майор, он же полковник, не скрывая отвращения к своему молодому коллеге по Комитету, ворчал:
– «Комсомольский призыв. Из райкомов комсомола набрали, мать их. В двадцать пять лет – уже конченая сволочь. Наследнички Ежова, ради карьеры готовы по трупам идти… Вот такая ретивая молодежь, в конце концов, Союз и погубит…
–Уже прощаясь, в прихожей, Саша-майор предостерёг, а заодно и обнадёжил нашего будущего стармеха:
– Ты бы поосторожней впредь, Ипполит свет Геннадич! Никакого больше фотографирования в Союзе, не говоря уже о Мурманской области. Про родной Кольский залив с его северными красотами вообще забудь… Здесь же через каждые сто метров военные, да стратегические объекты. Не мальчик уже, понимать должен… Тебя, по совести, под суд отдавать не за что, но с волчьим билетом с флота точно бы попёрли. А после ни на одно приличное предприятие бы не взяли. Разве что в совхоз Полярные зори, на ремонтно-тракторную базу, нагар из дизельных форсунок сжатым воздухом выдувать…
– вздохнув, Саша-майор добавил – С залётом этим твоим я разрулю… В ближайшее время выйдешь в море согласно квалификации, стармехом. Однако с заграницей годик придётся обождать»…
Вот эту самую превосходную немецкую фотокамеру, чуть было не переквалифицированную в вещдок по громкому шпионскому делу, и собрался использовать Владлен.
Капитан ещё и острил:
– Для фотографирования странного агрегата, найденного в странном месте при «странных обстоятельствах».
Стармеха Ипполита этот капитанский юморок не очень-то и бодрил. Капитан хорохорится, оно и понятно в его положении… А тут, дай бог, до дому живьём добраться. Что же касаемо загранрейсов, то о них, после такого славного приключения, да под командой всё того же весельчака Дураченко, теперь можно и не мечтать…
Семён фотографировал «странный агрегат», сверкая вспышкой. Действовал старшина, словно опытный криминалист на месте преступления. Он фиксировал эти ценные, как полагал капитан, находки по системе «Всё включено», то есть от найденного новенького агрегата «Siemens» до старогерманских трансформаторов по соседству, от узкоколейки в тоннеле до причальных скоб у воды грота. Трофейная же чудо-грелка, которую с трудом допёрли до судна, вконец измотанные за день Борька с Ромой, была сфотографирована ещё раньше..
Ребят-скалолазов отправили отдыхать. Они должны были сменить нас с Устинычем на пещерной вахте в полночь. Новых людей из экипажа Владлен решил в грот не допускать, чтобы не спугнуть удачу и, как он тонко выразился:
«Не устраивать в сакральном, тайном месте проходной двор».
За хлопотами вокруг приливной подстанции как-то забылось о немалой пропаже – угнанной кем-то дрезине. Решено было направиться по следам угонщиков или угонщика вглубь тоннеля. Заодно имелась перспектива набрести на что-то не менее, а может быть и более интересное. Покидая электроподстанцию, мы второпях забыли, что называется, «уходя, погасить свет». Наша забывчивость обернулась приятным сюрпризом. Весь тоннель оказался не слишком ярко, но всё же освещённым. Под каменными сводами тускло мерцала прерывистая дорожка из таких-же грушевидных ламп накаливания под алюминиевыми конусами, что и в покинутой подстанции.
Вскоре мы вышли на то место, где Владлен несколько часов назад нашёл мотодрезину. Наша четвёрка во главе с капитаном двинулась вперёд по рельсам узкоколейки. Этот чёртов туннель всё никак не заканчивался, словно издевался над нами… Чем дальше мы продвигались, тем всё круче и заметнее дорога поднималась вверх. В конце концов, мы уже с трудом плелись в гору.
Наконец, наш неспортивный кэп, тяжко отдуваясь, заявил:
– Хорош, парни! Умный в гору не пойдёт, а поскольку самый умный здесь я, мне и придётся вернуться на судно. Семён со мной... А вы, два кадра-неразлучника, – взглянул Владлен на меня Устинычем, вы – пара гнедых, по чьей милости мы здесь пешком стоим, останетесь ждать сменщиков. По моим расчётам, мы километра три прошли от входа, значит… до выхода на поверхность еще столько же… может, чуть больше.
Последняя фраза капитана озадачила меня в очередной раз. Я, видимо, плохо скрываю свои эмоции, и Владлен это заметил.
– Раз говорю, значит – знаю, – резюмировал командир. – Есть вопросы?
Мне вдруг вспомнился недавний наш визит в каюту майора Бьернсона, и то, как Владлен почти полчаса колдовал с ним на пару над картами и схемами. Вопросов у меня, пока, больше не было…
21. Боцман-хаскиводитель
Освещение туннеля в этом месте оставляло желать лучшего. В отрезке метров на пятьдесят горела всего одна лампа, да и то – вполсилы, с каким-то старческим близоруким прищуром. Когда капитан с Семёном скрылись за дальним поворотом, мы с боцманом присели у стены – не стоять же столбами. Устиныч приятно удивил меня. Он достал из противогазной сумки на поясе, где обычно держал мелкий такелажный инструмент, большую консервную банку со скумбрией в собственном соку, а следом, завернутую в газету горбуху посоленного серого хлеба.
Скумбрия была родная, из нашего судового автоклава – агрегата для варки из свежего улова, только что закатанных рыбных консервов. У траулеров имелся небольшой план по производству на борту консервов из скумбрии и тресковой печени. Но моряки, как водится, не забывали и о себе. Для этой цели в каптёрке у боцмана хранилась нелегальные соль, специи и десяток другой ящиков с пустыми консервными банками, а также крышки для них.
Это был не совсем, а точнее – совсем незаконный маленький бизнес экипажа. Чаще всего произведенная таким образом неучтенная продукция просто съедалась самими производителями или членами их семей с друзьями. Однако, скажу я вам, рыбные консервы, купленные в магазине, и рыбные консервы, сваренные для себя рыбаками в море – это две большие разницы. Первое, как правило, изделие заводского производства из размороженной, измученной рыбки с мясом ватной консистенции. Второе – вкуснейший деликатес из отборной, свежайшей рыбы. Никогда позже и ни в каких изысканных рыбных ресторанах не пробовал я ничего вкуснее той консервированной скумбрии. Я со слезой в голосе признаюсь, что даже видел эту красавицу живой. Её, двухкилограммовую, полосатую и трепыхающуюся, я лично выудил за хвост среди прыгающей трески и отправил в ящик для прилова. Покончив с трапезой, мы совершенно расслабились и даже задремали. Но мне, по молодости лет, не сиделось спокойно, и минут через двадцать я принялся теребить боцмана, мирно посапывающего к тому времени в усы. Он таки успел принять колпачок-другой из заветной титановой фляжки.
– Устиныч, спишь? – прозвучал в полутёмном пространстве туннеля мой полу-риторический вопрос.
Старый приоткрыл левый глаз под сивой мохнатой бровью и недовольно пробурчал:
– Нет, придуриваюсь…
В его ответе было столько же логики, сколько и в моём вопросе. Однако и это не помешало мне продолжить наш диалог.
Я решил напомнить автору эпопеи содержание предыдущей серии:
– Ты про Гренландию рассказывал, как на охоту собрался, да тебя тогда прервали – Бьернсон помешал. На самом интересном месте прервал, когда брат Миника за вами на собачьей упряжке приехал.
– Ну, предположим, это не самое интересное, всего лишь, начало, – заметно оживился боцман.
Я без труда попал в нужную точку – любил Бронислав Устиныч порассказать. Как выражались некоторые не слишком благодарные слушатели из экипажа: «Мемуары потравить». Могли бы быть и учтивее, в конце концов, делал это наш палубный баян-сказитель с завидным для иных конкурентов мастерством.
Выдержав короткую театральную паузу, боцман продолжил:
– Тогда, прежде чем отправиться в дорогу на собачьей упряжке, предложили мне братья-инуки перекусить. Как говориться, что бог, вернее, духи Гренландии послали…
Разложил этот толстенький Нанок закуски и жестом мне предлагает:
«Угощайся, мол».
Я бы рад угоститься, да снедь больно непривычная. Одно дело – рыба, вяленая на ветру и солнце: юкола. Хотя и без пива, но пожевать можно. Но откровенно протухшие куски мяса с зелёной плесенью, что твой сыр Камамбер, и куски посвежее, но совершенно сырые – это было слишком…
Да и дух от этой скатерти-самобранки шёл такой, что хоть гренландских святых выноси. Хотел я той самой рыбки-юколы сухой пожевать, да она в узелке наноковом вперемешку с этой снедью такими ароматами пропиталась, что почудилось мне, будто я чьим-то неделю нестираным носком полакомиться пытаюсь. Неловко мне гостеприимных хозяев обижать, да чую, что вот-вот «смычку брошу», сблюю, то есть. Отродясь морской болезнью не страдал, а тут, стыд-то какой, замутило, как какого-то салажонка.
Покосился я на Миника, а тот хоть и не улыбается, а в чёрных, раскосых глазах черти прыгают. Ну, думаю, издеваются братья-эскимосы, как бывалые морячки над салабоном. На «слабо» берут.
Задело это меня шибко.
«Нет, – говорю про себя, – врёшь! Не возьмёшь! Никогда Бронислав Друзь не просил о пощаде!»
Беру я твёрдой рукой большой кусок сырого мяса с душком, солю его крепко, чтоб, значит, шансы на выживание иметь, и только до рта донёс, как Миник мою руку останавливает и, слегка улыбаясь, говорит:
«Не надо, Рони. Наша еда не для европейских желудков. Чтобы это есть, надо родиться в Гренландии и родиться инуком. Не зря нас эскимосами, то есть пожирателями сырого мяса дразнят. Вот, держи пока, – и протягивает банку датской ветчины. – Когда приедем на место, сразу же уху из свежей рыбы наварим. Уху все уважают: и наши, и ваши».
На чём я только, Вальдамир, за свою жизнь не ездил: и на торпедном катере ходил, и на лошадках верхом, и на снегоходе, и на вездеходе. Сам машину вожу неплохо. А вот на собачках мне только в Гренландии довелось. С чем это сравнить? Ну, разве что всякий, кому в детстве родители не запрещали или кто совсем уж трусишкой не был, может вспомнить катание на санках с крутой горки. Вспомнить вольный, холодный ветер, бьющий в лицо и свежее детское, неземное, захватывающее дух ощущение полёта и счастья…
Когда разогналась собачья упряжка по снежному насту, и взлетели мы на первом снежном бархане, захотелось мне, как пацану малолетнему, заорать от избытка чувств, – до того здорово это было. Правда, когда нарты приземлились вместе с моими кишками, и я себе едва язык не откусил, поостыл я маленько. Потом понял, когда вверх летишь, надо не только удовольствие ловить, но и успеть сгруппироваться для приземления – живот подобрать и привстать, а не сидеть, как поп на чаепитии. И ещё понял я, почему инуки-«хаскиводители» визжат в полёте и «юк-юк» кричат, – вперед, значит. Это, как я разумею, чтобы не только собачек взбодрить, но и из себя лишний лихой дух выпустить. Иначе от дурного веселья можно внимание ослабить да и в ледяное ущелье прямиком, – а они там, хоть и бездонные, – вместе с упряжкой лететь недолго...
Ехали мы часа три, правда, с остановками. Нанок собакам лапы проверял, чистил их ото льда, что между пальцами собирается. Я, было, хотел приласкать одну симпатягу бирюзовоглазую, да Миник меня остановил.
Так и сказал:
«Гренландская хаски, Рони, к чужой ласке не приучена, и если что, ласкателя огорчить может до невозможности, поскольку просто не поймет его нежных порывов. Ездовой, каюр-хаскиводитель, для собаки, что господь Бог для истинно верующего. А потому должен быть, как Большой отец для малых – неисповедимым в путях, строгим и, иногда, заботливым. Никогда не давай ездовой собаке почувствовать твою слабость. Она тогда сама станет слабой, станет существом, потерявшим веру, и на неё нельзя уже будет надеяться. И вот тогда, случись что, вам с нею уже ничего не поможет».
Собрался я с духом и попросил у братьев-инуков разрешения каюром побыть – собачьей упряжкой порулить. Миник сразу согласился, а вот Нанок поначалу заупрямился: нет, мол, и всё. Ревнует, значит. Однако Миник его упрашивать не стал, а бросил короткую фразу и таким тоном, что и без перевода понятно: «Я сказал!»
Сразу стало ясно, кто тут старший брат. Принял я из рук Нанока поводья упряжки и волнуюсь чего-то. Когда первый раз за штурвал боевого торпедного катера встал – и то меньше волновался. Тут слышу, Миник мне на ухо шепчет: «Юк! Юк!». Командуй, мол.
Ну, я, не будь дурак, и взревел, что твой гудок пароходный, басом своим шаляпинским:
«Юк! Юк! А ну! Уа-её! По-ошли за-ал-лётные!»
Собачки наши от этого панславизма сначала даже подпрыгнули, а после такой аллюр три креста дали, что твоя птица тройка. Эскимосы мои чуть из нарт не кувырнулись, однако сноровку не пропьёшь.
Смеяться начали, как оклемались. Миник меня варежкой по плечу хлопает:
«Признали тебя наши собачки, Рони».
А мне грешным делом подумалось, что я, быть может, первый в мире боцман-хаскиводитель.