Стук в дверь разбудил меня в семь утра.
Я накинула халат и пошла открывать. На коврике сидела собака. Рыжая, с тёмной медной шерстью и светлыми подпалинами на груди. Немолодая уже – морда с белыми волосками вокруг носа. Смотрела на меня снизу вверх и ждала.
– Ты чья? – спросила я.
Собака не ответила. Только хвостом по полу – тук-тук. Ни ошейника, ни бирки. Просто сидит. Смотрит.
Я присела на корточки. Протянула руку – она понюхала, лизнула пальцы. Мокрый нос, тёплый язык. И снова этот взгляд – будто ждёт чего-то.
– Потерялась?
Молчание. Только дышит тяжело – видно, что набегалась.
Я встала, пошла на кухню. Достала из холодильника вчерашнюю котлету, положила на старую треснутую салатницу. Вернулась к двери.
Собака ела жадно, но аккуратно. Не хватала, не рычала. Доела, облизнулась. Посмотрела на меня ещё раз – и ушла. Спустилась по лестнице, я слышала цоканье когтей по ступенькам.
Я закрыла дверь. Странная какая-то.
***
На следующее утро – снова стук.
Я открыла – она сидела там же. На коврике. Рыжая шерсть, белая морда. Тот же взгляд.
– Опять ты?
Хвост – тук-тук.
Я покормила её. Сегодня – куриная грудка, оставшаяся от ужина. Собака поела из той же салатницы с трещиной. Посмотрела на меня. Ушла.
И на третий день пришла. И на четвёртый.
Я стала оставлять для неё еду. Покупала специальный корм в магазине у дома. Продавщица спросила:
– Собаку завели?
– Нет, – сказала я. – Чужая. В гости ходит.
Продавщица посмотрела странно, но ничего не сказала.
К пятому дню я уже ждала этого стука. Просыпалась в шесть пятьдесят, ставила чайник, доставала миску. Нет, уже не салатницу – купила настоящую, керамическую, с рыбками по краю. Собака ела. Я пила чай. Молча. Вдвоём.
А потом она уходила, и я шла собираться на работу.
Три года я живу в этой квартире. Однокомнатная, в старой пятиэтажке. Маленькая, зато своя. Работаю официанткой в кафе «Берёзка» – смены долгие, ноги к вечеру гудят. Домой прихожу – тишина. Телевизор, ужин, сон. И так по кругу.
Мне под сорок. Ни мужа, ни детей. Были отношения – не сложились. Не жалуюсь, привыкла. Но иногда вечером сижу на кухне и думаю: вот так и пройдёт жизнь. В тишине.
А тут – стук в дверь каждое утро. И рыжая морда на коврике. И я почему-то жду этого стука.
***
На седьмой день я не выдержала.
Собака поела, села у порога. Обычно она сразу уходила, а тут – сидит. Смотрит.
– Ты чья всё-таки? – спросила я. – Кто-то же тебя ищет.
Молчание.
Я присела рядом с ней. Погладила по голове – шерсть мягкая, чуть сбитая на боках. На шее – след от ошейника, полоска, где шерсть короче.
– Был у тебя ошейник, да? Где потеряла?
Собака ткнулась носом мне в колено. Тёплый, влажный. И я вдруг поняла: она не потерялась. Она приходит специально. Знает дорогу, знает подъезд, знает этаж. Ведёт себя так, будто была здесь сто раз.
Я взяла лист бумаги. Написала:
«Чья это собака? Она приходит ко мне каждое утро уже неделю. Рыжая, примерно семь лет. Если это ваша – позвоните».
И номер телефона.
Свернула записку, обернула скотчем – чтобы не промокла. Достала из шкафа старый ремешок, застегнула на шее собаки вместо ошейника.
– Отнеси хозяину, – сказала я. – Или кому там.
Собака посмотрела на меня. Хвост – тук-тук. И ушла вниз по лестнице.
Весь день на работе я ждала звонка. Проверяла телефон каждые полчаса. Тишина.
Вечером вернулась домой – никаких сообщений.
Может, потерялась всё-таки? Может, хозяина нет?
Но тогда откуда она знает этот подъезд?
***
На следующий вечер – стук в дверь.
Я открыла. На пороге стоял мужчина.
Лет сорока с небольшим, широкий в плечах, но худой – рубашка висела на нём, будто с чужого плеча. В руках он держал красный поводок, и я сразу узнала этот цвет.
– Здравствуйте, – сказал он негромко, голосом низким, с хрипотцой. – Я по поводу записки. Это моя собака.
Красная лента, потёртая у ручки. Я вспомнила: видела её раньше, когда сосед выгуливал собаку – каждый день, утром и вечером. Тихий старик из квартиры напротив.
Борис Семёнович.
– Точнее, – сказал мужчина, – это собака моего дяди. Он жил здесь. В соседней квартире.
– Я знаю, – сказала я. – Борис Семёнович.
Мужчина кивнул.
– Он умер четыре месяца назад.
Я помнила. Осень, объявление в подъезде: «Громов Борис Семёнович, 1953 года рождения, скончался...» Я прошла мимо, подумала: надо же, сосед. Почти не разговаривали, только здоровались. «Доброе утро» – «Доброе утро». И всё. А потом – тишина. Квартира напротив опустела.
– Я его племянник, – сказал мужчина. – Кирилл. Дальний родственник, других не осталось. Унаследовал квартиру и... её.
Он показал на поводок.
– Рыжую.
– Её зовут Рыжая? – спросила я.
– Дядя так называл. Официально – что-то длинное, с документами. Но он звал Рыжая.
Я отступила в сторону.
– Заходите.
Он помедлил, но зашёл. Огляделся – маленькая прихожая, коридор в комнату, кухня слева.
– Я не понимаю, – сказала я. – Она приходит ко мне. Каждый день. Уже неделю.
Кирилл вздохнул. Провёл рукой по лицу – устал, видно.
– Я знаю. Я выследил её. Она убегает от меня каждое утро. Я думал – гуляет. А она приходит сюда.
– Сюда? Ко мне?
– К этому подъезду. К этому этажу. – Он посмотрел мне в глаза. – Она ищет его.
Я не сразу поняла. А потом – как током.
– Вы хотите сказать...
– Дядина квартира – напротив вашей. Тот же этаж, тот же подъезд. Она помнит дорогу. Каждое утро выбегает – и сюда. Сидит у двери, ждёт. Потом уходит. И на следующий день – снова.
Мне стало холодно. Собака приходила не ко мне. Она искала его. Борис Семёнович, тихий старик, который каждый день гулял с ней во дворе. «Доброе утро» – «Доброе утро». Умер, а она всё ещё ждёт.
– Почему ко мне? – спросила я. – Его квартира – напротив.
– Там теперь я, – сказал Кирилл. – Другой запах, другой голос. Она не признаёт. А здесь... может, запах места. Может, помнит, что он мимо вашей двери ходил по утрам и вечерам. Не знаю.
Он замолчал. Стоял в моей прихожей с красным поводком в руках и не знал, что сказать.
– Я не справляюсь, – сказал он наконец. – Она тоскует. Не ест толком, не играет. Лежит в прихожей целыми днями. А я... – Он развёл руками. – Я ей чужой.
***
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, достала чашки. Кирилл сел на табуретку – сгорбился, плечи опущены.
– Я въехал два месяца назад, – сказал он. – Пока оформляли наследство, она жила у соседки снизу. Та временно взяла. А потом я приехал, забрал.
– Вы не из этого города?
– Из Рязани. Работаю на заводе, инженером. Посменно. – Он помолчал. – Дядю видел последний раз лет десять назад. На похоронах его жены. Потом он остался один. С Рыжей.
Я налила чай. Положила сахар – он кивнул, значит, угадала.
– Он болел?
– Сердце. Не выдержало. – Кирилл сделал глоток. – Умер тихо. Соседи нашли через три дня. Рыжая сидела рядом. Не ела, не пила. Просто сидела.
Я представила: пустая квартира, тишина. И собака – рыжая, верная. Ждёт, когда хозяин проснётся. А он не проснётся уже никогда.
– Мне её жалко, – сказала я. – Но я не понимаю, чем могу помочь.
Кирилл поставил чашку.
– Вы уже помогаете. Она приходит к вам – значит, ей здесь легче. Может... – Он запнулся. – Может, иногда пускать её? Ненадолго?
Я посмотрела на него. Мужчина за сорок, один, с собакой, которая его не любит. И я – женщина под сорок, одна, с пустой квартирой.
– Ладно, – сказала я. – Пусть приходит.
***
Рыжая пришла на следующее утро. Стук в дверь – я открыла. Она сидела на коврике, хвост – тук-тук.
– Привет, – сказала я. – Заходи.
Она зашла. Первый раз за неделю – не осталась на пороге, а прошла внутрь. Обнюхала прихожую, заглянула в комнату. Потом вернулась на кухню, села у моих ног.
Я поставила миску с кормом. Она поела – спокойно, не жадничая. Подошла ко мне, ткнулась носом в колено. Тот же жест – влажный нос, тёплое дыхание.
– Скучаешь по нему, да?
Молчание. Только глаза – карие, умные, грустные.
Я погладила её по голове. Шерсть цвета тёмной меди, мягкая под пальцами.
– Я тоже скучаю, – сказала я. – По разному. Но скучаю.
Рыжая положила голову мне на колени. Тяжёлая, тёплая. И мы так сидели – минуту, может, две. Молча. Вдвоём.
А потом она встала и ушла.
***
Вечером позвонил Кирилл.
– Она вернулась, – сказал он. – Первый раз – без скулежа. Пришла, легла на своё место. Поела даже.
– Хорошо, – сказала я. – Пусть приходит по утрам. Я всё равно рано встаю.
– Спасибо. – Он помолчал. – Можно я тоже как-нибудь зайду? Вместе с ней?
Я не знала, что ответить. Чужой мужчина, незнакомый. Но собака – его. И он спрашивает так неуверенно, будто боится отказа.
– Можно, – сказала я.
***
В субботу он пришёл утром. С Рыжей на красном поводке и пакетом в руках.
– Принёс кое-что, – сказал он.
В пакете была миска. Керамическая, старая, с отколотым краем. На дне – остатки рисунка: какие-то цветы, полустёртые.
– Дядина, – сказал Кирилл. – Рыжая из неё всегда ела. Я нашёл в шкафу.
Я взяла её. Тяжёлая, шершавая. Чужая вещь, чужая жизнь.
– Попробуйте из неё кормить, – сказал он. – Может, ей так привычнее.
Я насыпала корм в старую миску. Поставила на пол.
Рыжая подошла. Понюхала. И вдруг – хвост закрутился. Она ела жадно, быстро, как не ела ни разу за эту неделю. Облизала дно дочиста, посмотрела на меня.
– Узнала, – сказал Кирилл. Голос дрогнул.
Я промолчала. Просто наблюдала за собакой, которая наконец-то ела нормально.
– Погуляем? – предложил он. – Втроём?
Мы вышли во двор. Январь, снег, холодно. Рыжая бежала впереди, натягивая поводок. Кирилл держал его, я шла рядом.
– Она любила гулять с дядей, – сказал он. – Он ей всё рассказывал. Про погоду, про соседей, про жизнь. Она слушала.
– Вы тоже ей рассказываете?
– Пытаюсь. – Он усмехнулся. – Но я не умею так. Дядя был... особенный. Мягкий, добрый. Все его любили. И она – тоже.
Рыжая остановилась у дерева. Обнюхала, пометила. Побежала дальше.
– Мне его не хватает, – сказал Кирилл. – Странно, да? Виделись редко, почти не общались. А теперь – пусто.
Я поняла. То же самое чувство: человек был рядом, а ты не замечал. Потом его нет – и вдруг понимаешь, что он значил.
– Борис Семёнович всегда здоровался, – сказала я. – «Доброе утро» – каждый день. Я думала – просто вежливость. А теперь думаю: может, ему было одиноко. Может, это было важно – сказать кому-то «доброе утро».
Кирилл кивнул.
– Ему было одиноко. После смерти жены – пять лет один. Только Рыжая. Она его спасала.
Мы шли по двору. Снег скрипел под ногами. Рыжая бегала вокруг, нюхала сугробы.
– Спасибо, что помогаете, – сказал Кирилл. – Мне было бы тяжело одному.
– Мне тоже, – сказала я. – Одной.
Он посмотрел на меня. Ничего не сказал, но я поняла: он услышал.
***
Прошла неделя. Потом ещё одна.
Рыжая приходила каждое утро. Теперь уже не одна – с Кириллом. Он звонил в дверь, она ждала рядом. Я открывала, они заходили.
Я кормила Рыжую из старой миски. Кирилл варил кофе – он принёс свою турку, сказал, что не признаёт растворимый. Мы пили кофе на кухне, пока собака дремала у наших ног.
– Она меньше тоскует, – сказал он как-то. – Спит спокойнее. Ест лучше.
– Ей нужен режим, – сказала я. – И люди рядом.
– Люди, – повторил он. – Да.
Мы смотрели друг на друга. Что-то менялось между нами – медленно, осторожно. Как лёд на реке в марте: ещё крепкий, но уже трещит.
Я ничего не говорила. Он тоже.
Но каждое утро – стук в дверь. И я шла открывать.
***
В конце января ударили морозы. Минус двадцать, ветер. Гулять было невозможно.
Кирилл пришёл вечером – без Рыжей.
– Она не выйдет, – сказал он. – Мёрзнет.
– Заходи, – сказала я. – Чай?
Он зашёл. Сел на кухне, обхватил руками чашку. Пальцы красные от холода.
– Думал о ней весь день, – сказал он. – О Рыжей. Как она там одна.
– Не одна. Ты же вернулся.
– Вернулся. – Он помолчал. – Знаешь, я впервые понял, что такое – когда тебя ждут. Раньше возвращался домой – пусто. А теперь – она сидит у двери. Хвостом виляет.
– Это много, – сказала я.
– Много, – согласился он.
Мы сидели на кухне. За окном выл ветер, в батареях булькала вода. Тепло, тихо.
– Спасибо, – сказал Кирилл. – Что не прогнала. Её. И меня.
– За что прогонять? – Я улыбнулась. – Вы мне жизнь разбавили. Было пусто, а теперь – нет.
Он посмотрел на меня. Долго, внимательно.
– Можно я буду приходить? – спросил он. – Не только с Рыжей?
Сердце стукнуло – громко, неожиданно.
– Можно, – сказала я.
***
Февраль. Морозы отступили, выпал мягкий снег.
Теперь мы гуляли втроём каждый вечер. Рыжая бежала впереди, мы шли следом. Кирилл держал поводок, я – его руку. Так получилось само: однажды он протянул ладонь, я взяла. И не отпустила.
Соседи смотрели, шептались. Пусть.
– Ты как думаешь, – спросил он однажды, – она скучает ещё? По дяде?
Рыжая бежала впереди, нюхала снег.
– Наверное, – сказала я. – Но уже по-другому. Не так больно.
– Откуда знаешь?
– Вижу. Раньше она сидела и ждала. А теперь – бежит. Вперёд, не назад.
Кирилл кивнул.
– Я тоже, – сказал он. – Раньше думал: зачем мне это наследство? Квартира, собака, чужая жизнь. А теперь думаю: может, это судьба.
– Может, – согласилась я.
Рыжая оглянулась на нас. Хвост – тук-тук. Побежала дальше.
***
Март. Весна. Снег тает, звенит капель.
Утро. Стук в дверь.
Я открываю. На коврике – Рыжая. Сидит, хвост виляет. Рядом – Кирилл. В руках – два стакана кофе.
– Доброе утро, – говорит он.
Я улыбаюсь. Беру стакан.
– Доброе утро.
Рыжая заходит в квартиру. Идёт на кухню, садится у своей миски. Старая, керамическая, с отколотым краем. Ждёт.
Я насыпаю корм. Она ест – спокойно, неторопливо.
Кирилл стоит в дверях. Смотрит на меня.
– Переезжай ко мне, – говорит он. – Или я к тебе. Неважно. Главное – вместе.
Я ставлю пакет с кормом. Подхожу к нему.
– Ты уверен?
– Рыжая уверена, – говорит он. – Она нас выбрала. Обоих.
Я смотрю на собаку. Она доела, облизалась. Подошла к нам, села рядом. Глядит снизу вверх – те же карие глаза, та же рыжая шерсть. Только грусти меньше.
– Хорошо, – говорю я. – Вместе.
Кирилл берёт мою руку. Рыжая тычется носом в наши сплетённые пальцы.
– Пойдём гулять? – спрашивает он.
Я беру красный поводок. Пристёгиваю к ошейнику.
– Пойдём.
Мы выходим из подъезда. Рыжая бежит впереди – хвост трубой, уши торчком. Не оглядывается назад.
Она больше не ищет.
Она нашла.