Я смотрела на него уже неделю.
Каждое утро – одно и то же. Мужчина за сорок, невысокий, в потёртой куртке, идёт по аллее парка. А рядом – утка. На поводке.
Утка была настоящая. Серо-коричневая, с синим отливом на крыльях. Переваливалась с боку на бок и время от времени издавала серию коротких кряканий – будто ворчала на весь мир.
Мужчина шёл медленно, подстраиваясь под её шаг. Иногда останавливался, ждал. Иногда что-то говорил – я не слышала, но видела, как шевелятся губы.
Я сидела на той же скамейке семь дней подряд. Делала вид, что читаю. На самом деле – наблюдала.
Профессиональная деформация. Десять лет изучаешь птиц – начинаешь замечать их везде. Но утка на поводке – это было что-то новое. За всю карьеру не видела ничего подобного.
На восьмой день я не выдержала. Встала со скамейки и пошла наперерез.
– Простите, – сказала я, подойдя ближе, чем собиралась. – Почему утка?
Он поднял голову. Между бровей – глубокая вертикальная складка, будто всю жизнь щурился от солнца. Глаза спокойные, внимательные. Цвет – что-то между серым и зелёным, как озеро в пасмурный день.
– Она думает, что я её мама, – сказал он.
Голос низкий, слова выговаривает медленно, будто каждое взвешивает на невидимых весах.
Я ждала продолжения. Он не торопился. Утка тоже молчала – смотрела на меня с явным подозрением.
– Импринтинг? – спросила я наконец.
Он кивнул. Утка издала недовольное кряканье и прижалась к его ноге.
– Она вылупилась два года назад. Я первый, кого увидела. Теперь везде за мной. Не отходит.
Я присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с птицей. Утка отступила на шаг, не сводя с меня взгляда.
– Кряква, – сказала я. – Самка. Здоровая, судя по оперению. Два года – значит, взрослая особь.
– Вы разбираетесь?
– Орнитолог. Диссертация – про импринтинг у водоплавающих.
Он посмотрел на меня по-другому. Не с недоверием – скорее с облегчением. Будто наконец встретил человека, который не будет крутить пальцем у виска.
– Тогда вы знаете, – сказал он. – Она не выживет без меня. Не умеет быть уткой. Думает, что человек.
Утка снова заворчала – серия коротких звуков, похожих на недовольное бормотание. Будто подтверждала его слова.
– Как её зовут? – спросила я.
– Клара.
Он произнёс это так, что я поняла – за именем есть история. Что-то личное. Но спрашивать не стала. Не сейчас. Слишком рано.
– Я Марина, – сказала я вместо этого.
– Тимофей.
Утка по имени Клара посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня. И издала звук, который я могла бы описать только как тяжёлый вздох.
Я невольно улыбнулась.
– Она недовольна, что я отвлекаю вас от прогулки?
– Скорее всего.
– Тогда не буду задерживать.
Я выпрямилась, отступила на шаг. Тимофей кивнул – коротко, сдержанно.
– До свидания, Марина.
– До свидания, Тимофей.
Я смотрела им вслед. Мужчина и утка. Утка и мужчина. Шли по аллее в одном ритме, будто танцевали медленный вальс.
И я поняла, что завтра снова приду в парк.
***
На следующий день я принесла зерно.
Специальную смесь для крякв – заказала накануне вечером в зоомагазине. Сказала себе, что это для науки. Полевые наблюдения. Установление контакта с объектом исследования.
Тимофей был на том же месте. Клара – рядом.
– Я принесла, – я достала из сумки пакет. – Подходит для крякв. Там просо, овёс, немного кукурузы.
Он взял пакет, повертел в руках. Посмотрел на меня – внимательно, изучающе.
– Спасибо.
Клара потянулась к пакету клювом. Тимофей открыл, высыпал горсть на ладонь. Утка стала есть – жадно, быстро, будто неделю голодала.
– Она всегда так ест? – спросила я.
– Когда нервничает.
– Из-за меня?
– Из-за вас.
Я отступила на шаг. Клара подняла голову, посмотрела мне вслед глазами-бусинками и вернулась к еде.
– Она ревнует, – сказал Тимофей. – Любой новый человек рядом со мной – угроза.
– Классическое поведение импринта, – кивнула я. – Объект привязанности должен принадлежать только ей. Это инстинкт, не характер.
– Знаю. Читал.
– Сами разбирались?
– Пришлось. Когда понял, что она за мной ходит, пошёл в библиотеку. Нашёл книги про поведение птиц. Конрад Лоренц, «Кольцо царя Соломона».
Я улыбнулась. Первый раз за этот разговор.
– Хорошая книга.
– Да. После неё я понял, что делать нечего. Она не перестанет меня считать мамой. Это на всю жизнь.
– Утки живут лет десять-пятнадцать в хороших условиях.
– Знаю, – он кивнул. – Значит, ещё лет восемь-тринадцать.
Клара закончила есть и подошла к нему. Ткнулась клювом в колено – требовательно, настойчиво.
– Она хочет идти, – сказал Тимофей. – Не любит стоять на месте.
– Я могу с вами? – спросила я раньше, чем успела подумать.
Он посмотрел на Клару. Потом на меня. В глазах – что-то похожее на сомнение.
– Она будет ворчать.
– Переживу.
Он помедлил ещё секунду. Потом кивнул.
И мы пошли. Втроём.
Клара ворчала всю дорогу. Но не кричала. Не пыталась прогнать меня. Просто выражала недовольство – громко и отчётливо.
Я решила, что это прогресс.
***
Через неделю я знала маршрут наизусть.
Вдоль аллеи с липами, мимо фонтана, который ещё не включили после зимы, через горбатый мост над прудом, обратно по дорожке с каштанами. Примерно сорок минут в среднем темпе.
Темп задавала Клара. Тимофей подстраивался. Я тоже научилась.
Утка привыкала ко мне медленно. Перестала шипеть, когда я подходила. Начала есть зерно из моих рук – осторожно, подозрительно, но брала. Это я считала победой.
– Почему Клара? – спросила я однажды. – Имя.
Мы шли по мосту. Внизу плавали другие утки – дикие, настоящие. Клара смотрела на них без интереса. Для неё они были чужаками.
Тимофей молчал несколько шагов. Складка между бровей стала глубже.
– Бабушку так звали, – сказал он наконец.
Я ждала.
– Она умерла семь лет назад. Всю жизнь жила с нами на ферме. Всю жизнь ходила за мной. Везде. На поле, в сарай, на рынок. Говорила, что я без неё пропаду. Что я несамостоятельный. Что мне нужен присмотр.
– А вам?
– А я не спорил. Какой смысл? Она же не со зла. Просто так любила.
Клара-утка издала своё ворчание – длинное, протяжное. Тимофей улыбнулся. Первый раз за все наши прогулки – по-настоящему, открыто.
– И ворчала, – добавил он. – Постоянно. На погоду, на соседей, на то, что я неправильно кормлю кур. На то, что не женюсь. На то, что женюсь не на той. На всё.
– Вы были женаты?
– Нет. Но бабушка была уверена, что я собираюсь. И заранее не одобряла.
Я рассмеялась. Не удержалась.
Клара повернула голову на звук и уставилась на меня – неодобрительно, осуждающе.
– Вот, – сказал Тимофей. – Точно так же бабушка смотрела, когда я смеялся не к месту.
Я посмотрела на утку. Серо-коричневая, с синим отливом на крыльях. Переваливается с боку на бок. Ворчит.
– Когда Клара вылупилась и стала за мной ходить, я сразу вспомнил бабушку, – продолжил он. – Тот же взгляд. Та же манера – не отпускать. И звуки похожие.
– Поэтому назвали.
– Да.
Он сказал это просто. Без смущения, без попытки оправдаться.
– Сестра считает, что я сумасшедший, – добавил он. – Ходить по городу с уткой на поводке. Разговаривать с ней. Называть именем бабушки.
– Вы не сумасшедший.
– Нет?
– Нет. Вы ответственный. Она не выживет без вас. Вы это знаете. И не бросаете.
Он остановился. Посмотрел на меня – долго, внимательно.
– Вы первая, кто так сказал.
– Потому что я понимаю.
Клара подошла к нему и ткнулась клювом в ладонь. Он погладил её по голове – осторожно, двумя пальцами. Она закрыла глаза.
– Хотите посмотреть ферму? – спросил он вдруг. – В выходные. Там она другая. Свободнее.
Я должна была подумать. Взвесить все за и против. Оценить риски.
– Да, – сказала я.
***
Ферма находилась в сорока километрах от города.
Тимофей забрал меня на старом «уазике» – зелёном, с ржавчиной на крыльях. Клара сидела на заднем сиденье, на специальной подстилке. Смотрела в окно. Изредка ворчала – комментировала пейзаж.
– Она любит ездить? – спросила я.
– Терпит. Лучше, чем оставаться одной.
Дорога петляла между полями. Апрельское солнце пригревало, но в воздухе ещё чувствовалась зимняя свежесть.
Ферма оказалась именно такой, как я представляла. Деревянный дом с выцветшими голубыми ставнями. Сарай с покатой крышей. Загон для птиц – большой, огороженный сеткой. Запах сена, навоза и чего-то живого, тёплого.
Клара здесь была другой.
Без поводка. Ходила свободно по двору, но всё равно – в пределах видимости Тимофея. Если он уходил за угол дома, бежала следом, переваливаясь на коротких лапках. Если возвращался – успокаивалась, принималась исследовать траву.
– На ферме ей лучше, – сказал Тимофей. – Больше пространства. Можно плавать в пруду.
– А в пруду она плавает?
– Да. Но недалеко от берега. Чтобы видеть меня.
Я смотрела, как Клара прогуливается вдоль забора. К ней подошёл гусь – белый, крупный. Клара посмотрела на него, издала короткое кряканье и отвернулась.
– Она общается с другими птицами?
– Нет. Подходит, смотрит и уходит. Будто проверяет: это утки. Это гуси. А вот – мама.
– Не считает себя птицей.
– Считает себя человеком. Который почему-то не умеет говорить.
Тимофей показал мне дом. Простой, чистый. Кухня с большим столом, печка в углу, фотографии на стенах. На одной – пожилая женщина с острым взглядом и поджатыми губами.
– Бабушка Клара? – спросила я.
– Да. Последняя фотография. За год до смерти.
Женщина на снимке смотрела прямо в объектив – требовательно, оценивающе. Я невольно выпрямила спину.
– Строгая была?
– Очень. Но справедливая. Никогда не наказывала без причины. И всегда объясняла, за что.
– Скучаете?
Он помолчал.
– Иногда. Особенно когда Клара ворчит. Звук похожий.
Утка в этот момент появилась на пороге. Посмотрела на меня, потом на Тимофея. Заворчала – громко, протяжно.
– Вот, – сказал он. – Прямо сейчас.
Я рассмеялась. Клара замолчала, склонила голову набок и уставилась на меня с выражением, которое я могла бы назвать только изумлённым.
– Она вас не любит, – констатировал Тимофей.
– Ревнует.
– Одно и то же.
Я присела на корточки. Клара отступила на шаг, но не убежала.
– Слушай, Клара, – сказала я ей серьёзно. – Я не претендую на твою маму. Честно. Он твой. Я просто хочу иногда приходить в гости.
Утка посмотрела на меня. Потом на Тимофея. Потом снова на меня.
И издала звук, который я бы назвала скептическим – короткое, недоверчивое кряканье.
Тимофей рассмеялся.
– Она вам не верит.
– Вижу.
– Она никому не верит. Кроме меня.
Я поднялась, отряхнула колени.
– Тогда придётся доказывать.
***
Следующие две недели я приезжала на ферму каждые выходные.
Привозила зерно. Привозила свежую рыбу – утки любят мелкую рыбёшку, это полезно для оперения. Сидела во дворе на старом деревянном стуле. Читала книги. Не подходила близко.
Клара следила за мной. Сначала – с откровенным подозрением. Сидела рядом с Тимофеем и не сводила с меня глаз-бусинок. Если я двигалась – двигалась и она, держась между мной и своей «мамой».
Потом – что-то изменилось.
Она перестала отступать, когда я проходила мимо. Перестала шипеть, когда я разговаривала с Тимофеем. Один раз – подошла сама. Остановилась в метре от меня и долго смотрела. Потом развернулась и ушла.
– Она привыкает, – сказал Тимофей как-то вечером. Мы сидели на крыльце, пили чай из больших кружек. Клара дремала у его ног.
– Это хорошо?
– Для неё – да. Она редко принимает новых людей. Сестру терпит, но не любит. Племянницу – тоже. А к вам…
– Что?
– К вам присматривается. Это другое.
Я смотрела на утку. Серая грудка мерно поднималась и опускалась. Во сне она выглядела почти милой.
– Для меня тоже, – сказала я тихо.
– Что?
– Хорошо. Что она привыкает.
Тимофей посмотрел на меня поверх кружки. В закатном свете его глаза казались совсем зелёными.
– Почему?
Я хотела сказать что-то умное. Про поведенческую психологию, про механизмы привязанности, про научный интерес.
Но сказала правду.
– Потому что я хочу приезжать ещё.
Он молчал долго. Так долго, что я успела пожалеть о своих словах.
Потом сказал:
– Приезжайте.
***
К концу месяца я почти жила на ферме.
Приезжала в пятницу вечером, уезжала в понедельник утром. Работала удалённо – благо, диссертация позволяла. Помогала Тимофею с хозяйством. Кормила кур. Собирала яйца. Училась не бояться гусей.
Клара по-прежнему ворчала, когда я подходила к Тимофею слишком близко. Но уже не кричала. Не пыталась встать между нами. Просто издавала своё недовольное бормотание – и успокаивалась.
– Она тебя признала, – сказал Тимофей однажды.
Мы стояли у пруда. Клара плавала – неторопливо, важно. Время от времени поглядывала на берег, проверяя, на месте ли «мама».
– Признала?
– Да. Ты теперь часть стаи. Не угроза. Не чужак. Часть.
Я почувствовала, как что-то тёплое разлилось в груди. Глупо. Мне тридцать четыре. Я орнитолог. Я изучаю поведение птиц, а не радуюсь, когда утка перестаёт на меня шипеть.
Но радовалась.
– Тимофей, – сказала я.
– Да?
– Я, кажется, понимаю твою утку.
Он повернулся ко мне. Ждал.
– Импринтинг, – сказала я. – Привязанность к первому объекту, который увидел. Невозможность отпустить. Потребность быть рядом.
– И?
– И я, кажется, тоже. Импринтнулась.
Он молчал. Смотрел на меня – серьёзно, внимательно.
Потом улыбнулся. Той самой улыбкой – открытой, настоящей.
– Я не против.
Клара в этот момент выбралась из воды. Подошла к нам, встала между нами, отряхнулась – брызги полетели во все стороны. Издала громкое ворчание.
Тимофей рассмеялся.
– Она против.
– Ничего, – сказала я. – Договоримся.
***
Договаривались мы ещё месяц.
Клара ворчала, когда я брала Тимофея за руку. Ворчала, когда мы сидели рядом на крыльце. Ворчала, когда я оставалась ночевать.
Но постепенно ворчание становилось тише. Короче. Формальнее. Будто она выполняла обязательную программу, но без прежнего энтузиазма.
– Она смирилась, – сказал Тимофей.
– Или устала ворчать.
– С бабушкой было так же. Когда я впервые привёл домой девушку, она ворчала три дня. Потом – просто смотрела неодобрительно. Потом – приняла.
– И чем закончилось?
– Девушка сбежала через неделю. Не выдержала бабушкиных взглядов.
Я рассмеялась.
– А я не сбегу.
– Знаю, – он взял меня за руку. – Потому и не боюсь.
Однажды вечером, когда мы сидели на крыльце и смотрели, как солнце опускается за поле, Клара подошла ко мне.
Сама. Первый раз.
Остановилась в полуметре. Посмотрела снизу вверх. Издала короткое кряканье – не ворчливое, не недовольное. Вопросительное.
Я протянула руку. Медленно. Ладонью вверх.
Клара помедлила. Долго, мучительно долго.
Потом – ткнулась клювом в мою ладонь. Осторожно. Почти нежно.
Я замерла. Боялась пошевелиться.
– Она приняла тебя, – сказал Тимофей тихо.
Я погладила утку по голове. Она не отстранилась. Закрыла глаза.
– А может, – сказала я, – это я приняла её.
Тимофей взял меня за другую руку. Крепко, уверенно.
– Теперь нас трое.
Клара открыла глаза, посмотрела на наши переплетённые пальцы. Издала своё фирменное ворчание – но коротко, почти ласково. И осталась рядом.
***
Сейчас я живу на ферме.
Езжу в город на работу три раза в неделю. В институте привыкли – говорят, что я «полевой исследователь». Не объясняю, что моё поле – это двор с гусями и утка, которая думает, что она человек.
Клара провожает меня до калитки каждый раз. Стоит и смотрит, как я сажусь в машину. Ворчит вслед – громко, протяжно.
Тимофей говорит, что это значит «возвращайся».
Бабушка, наверное, говорила ему то же самое. Теми же интонациями.
Иногда по вечерам мы сидим втроём на крыльце. Тимофей – слева. Клара – у его ног, но ближе к середине, чтобы видеть нас обоих. Я – справа. Смотрим на закат, пьём чай, молчим.
Клара ворчит редко. Только когда я забываю дать ей печенье. Или когда Тимофей слишком долго держит меня за руку. Или просто так – по привычке.
Иногда, когда я смотрю на неё – серо-коричневую, с синим отливом на крыльях, переваливающуюся с боку на бок, – я думаю о том, что изучала импринтинг десять лет. Писала статьи. Защитила диссертацию. Знала всё о механизме привязанности. О критических периодах. О невозможности разорвать связь.
Но поняла его только теперь.
Потому что импринтинг – это не про первый объект, который видишь. Это не про биологию. Не про инстинкты.
Это про того, без кого не можешь.
Клара не смогла без Тимофея.
Тимофей не смог без Клары.
А я, оказывается, не смогла без них обоих.
В учебниках это называется сложнее. Термины, исследования, нейронные связи, критические периоды формирования привязанности.
А в жизни – проще.
Любовь.
Клара ворчит. Тимофей улыбается. Солнце садится за поле.
И я думаю, что бабушка Клара была бы довольна. Её внук нашёл того, кто будет ходить за ним везде.
И ворчать.
Иногда.
Потому что без ворчания – какая это любовь?