Январская вьюга выла за окном раненой волчицей, бросая в стёкла пригоршни колючего снега. Ломилась в старую дверь, как пьяный путник, требуя впустить её в тепло. Ветер выл протяжно, то вздымая снежные вихри до самых крыш, то внезапно стихая, будто затаив дыхание перед новой атакой. Снежные хлопья, словно острые иголки, колотили по стёклам, рисуя на них призрачные узоры. За окном царил белый хаос — мир утонул в кружении снега, и лишь тусклый свет одинокого окошка пробивался сквозь эту круговерть, отбрасывая дрожащие блики на заснеженную землю. Дверь дрожала под натиском ветра, скрипела старыми петлями, будто жаловалась на свою долю. Дом, старый, присевший на два венца, стонал в унисон с вьюгой — балки потрескивали, ставни постукивали, а где-то в глубине комнаты что-то тихо позвякивало, вторя безумному концерту зимней ночи. Но в доме было тепло — печка тихо потрескивала, отбрасывая пляшущие тени на стены. Вьюга не унималась — она то завывала, как потерянное существо, то вдруг затихала, будто прислушиваясь к тишине, а затем вновь бросалась в атаку, обрушивая на дом новые порции снега и ветра. Казалось, сама зима пришла в ярость и решила стереть границы между миром людей и дикой, необузданной природой. Старый Мироныч, укутанный в тёплый шерстяной шарф, подошёл к печке. Осторожно подбросил в неё несколько новых поленьев, а затем пошевелил кочергой тлеющие угли, чтобы огонь разгорелся ярче. В воздухе поплыл уютный запах древесины, смешавшись с ароматом сушёных трав, висящих у потолка. Мироныч удовлетворённо кивнул, глядя, как пламя жадно облизывает свежие дрова, и тихо пробормотал:
— Ну, теперь уж точно не замёрзнем.
Он прикрыл глаза, наслаждаясь этим простым, но таким важным сейчас уютом. Вьюга за окном, казалось, лишь усиливала это ощущение покоя и защищенности. Старик погладил шершавой ладонью кота, свернувшегося клубком у его ног. Рыжий наглец сонно мурлыкнул в ответ, не обращая никакого внимания на бушующую стихию. Старик, шаркая, пошёл в большую комнату, где за занавеской отгораживающей кровати от остального пространства, тих посапывая спали внуки: двенадцатилетний Иван, и шестилетние сестрёнки двойняшки, Катя и Натаха. Мироныч отодвинул занавеску и ласково посмотрел на спящих детей. Иван, разметавшись по подушке, что-то тихо бормотал во сне. Лица Кати и Натахи, похожие как две капли воды, казались умиротворёнными. Старик тихонько поправил одеяло, укрывая их получше. «Спите, сиротинки», —пробормотал он себе под нос и снова ушёл в боковушку, к печке. Шёл сорок седьмой год, два года уже прошло с тех пор, как отгремела страшная война, а раны в людских сердцах всё ещё кровоточили. Болело сердце и у старика Евграфа Миронова, а по- уличному просто Мироныча. Сын его, Василий, сложил голову в последние дни войны где-то под Дрезденом. Жена Матрёна не пережила этого горя и тихо скончалась в конце июня сорок пятого. А затем ушла на тот свет и сноха Елизавета. Пошла на речку зимой полоскать бельё, оступилась и свалилась в прорубь. Прибежала домой мокрая до нитки. Он её сразу на печку загнал, чтобы прогрелась как следует. Да, видать, простуда оказалась сильнее. Три дня пролежала в горячке, фельдшерица только руками развела.
— Нет у меня лекарств, ты, Мироныч, травами её попои, глядишь и поможет, выкарабкается.
Не помогли его снадобья Елизавете. Словно свеча, истаяла. Перед смертью лишь попросила, чтобы не оставил детей, и дух испустила. Так и остался он с тремя малыми внуками на руках. Хорошо хоть дом крепкий да хозяйство небольшое имеется. На детей пенсию небольшую за погибшего сына платят, он в колхозе летом прирабатывает, так и живут.
Мироныч снова подбросил в печь несколько поленьев. Огонь весело заплясал, разгоняя полумрак в комнате. Старик устало опустился на лавку, глядя на пляшущие языки пламени. Думал о будущем, о том, как поднять детей, дать им образование. Тяжело будет, ох, тяжело. Он вспомнил прошлое лето, когда Иван помогал ему по хозяйству. Шустрый паренёк, смышлёный. Уже сейчас многое умеет. Хороший помощник растёт и в школе на отлично учится. А девчонки, хоть и маленькие ещё, но тоже стараются по-своему. Помогают по дому, убираются, посуду моют.
Вьюга за окном утихла, словно выдохлась. Ночь постепенно вступала в свои права. Тишина в доме казалась почти звенящей. Мироныч ещё немного посидел у печки, слушая потрескивание дров, а потом поднялся и пошёл спать. Завтра будет новый день, новые заботы. Нужно проверить амбар, убедиться, что запасов хватит до весны. Потом на Каурке съездить в лес за дровами, стужа в этом году стоит не шуточная. А ещё навестить дальнюю родственницу в соседней Ольговке. Она обещала помочь с шерстью для валенок. Валенки в деревне – вещь необходимая. Старик лёг в кровать, накрылся старым ватным одеялом и закрыл глаза. Вскоре он уснул крепким сном.
Проснулся от того, что сквозь зыбкую пелену сна услышал тихий плач. Открыл глаза, прислушался. Плакала Катя. Тихонько всхлипывая, будто боялась кого-то разбудить. Старик встал, обул старые катанки и, шаркая, пошёл в большую комнату. Катя сидела на кровати, обняв Натаху, и что-то шептала ей. Натаха тоже плакала, уткнувшись лицом в подушку.
— Что случилось, деточки? — тихо спросил Мироныч, присаживаясь на край кровати.
Катя подняла на него заплаканные глаза.
— Нам мама приснилась, деда… — прошептала девочка.
Мироныч вздохнул, обнял внучек, прижал к себе.
— Не плачьте, мои хорошие. Мама ваша на небесах, ей там хорошо. Она вас любит и оберегает.
Он долго сидел с ними, тихонько баюкая. Когда девочки уснули, ещё немного посидел, глядя на их маленькие личики, а затем тихонько встал и вернулся к себе. Лёг, но сон не шёл. В голове всплывали воспоминания о прожитых годах, о войне, о потере близких.
Утром его разбудил яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь заледеневшие окна. Вьюга стихла, оставив после себя глубокие сугробы и искрящийся на солнце снег. Старик поднялся, размял затёкшую спину и выглянул в окно. Деревня словно заново родилась, укрытая белоснежным покрывалом. Он затопил печь, приготовил нехитрый завтрак – картошку с солеными грибами и чай с брусникой. Разбудил внуков. Иван, как всегда, проснулся быстро и с готовностью стал помогать деду. Катя и Натаха еще немного повалялись, но, почувствовав запах еды, живо соскочили с кровати. После завтрака старик собрался ехать в лес. Запряг в сани старую Каурку, взял топор и пилу. Был выходной день, в школу идти не нужно, и Иван напросился с ним. До леса добрались быстро. Вдвоём работа у них спорилась. Солнце весело играло в ветвях деревьев, осыпая их серебряной пылью. Иван ловко обрубал острым топориком сучья, дед орудовал пилой, валя сухие деревья. К обеду сани были полны.
— Ну, всё, шабаш, — скомандовал Евграф, — давай верёвку, увяжем всё и домой покатим.
Двойняшки, увидев их сани в окно, быстро оделись и с радостными криками выбежали на крыльцо. Пока дед распрягал Каурку, Иван с девчонками принялись разгружать сани, складывая дрова в поленницу возле дома. Старик улыбался, глядя на их дружную работу. После обеда пошёл в амбар, оглядел ларь с мукой, всё ли ладно, не пробрались ли ненароком мыши. В углу стоял ящик с солёным салом и бочка солонины. Неделю назад закололи бычка, половину он засолил в бочке, чтобы было с чем варить щи весной, когда подберутся основные припасы. «Ничего, перезимуем, провианта хватит, — думал он про себя, — да нам, старому и малым, не так уж и много надо». Вернувшись в избу, скомандовал:
— Ванька, ты корове и козе сена задай, курам насыпь, а вы, девки, посуду помойте и картошки начистите, вечером запечём с молоком в печке. А я в Ольговку, к тётке Нюре, по делу, к вечеру вернусь.
Надел свой старенький полушубок, шапку-ушанку и, взяв в руки кнут, вывел Каурку из хлева. Уселся в сани, укрывшись для верности старым веретьем*, и тронул вожжи. Каурка неторопливо побрела по заснеженной дороге в сторону соседней деревни. Дымки вились из труб, растворяясь в морозном воздухе. На улице встретил нескольких соседей, поздоровался. В Ольговку добрались быстро. Деревенька встретила его тишиной и покоем. Лишь изредка раздавался лай собак, да поскрипывал снег под полозьями саней. Нюра, двоюродная сестра его покойной жены, жила на окраине, в небольшом деревянном домике. Он привязал лошадку к плетню, вошёл во двор и постучал в окошко. Дверь отворилась, на пороге появилась полная румяная женщина с добрыми морщинками вокруг глаз.
— Ой, Евграфушка, заходи, родимый! — обрадовалась она.
В горнице было тепло и уютно. Пахло пирогами и сушеной мятой. Нюра угостила его чаем с пирогами, расспросила о житье-бытье. Затем достала из сундука два мешка с шерстью.
— Вот, держи, Евграфушка, как и обещала. Шерсть овечья, тёплая. На валенки, и тебе и ребятишкам хватит.
Он взял мешки и поблагодарил родственницу.
— Я поговорить ещё с тобой хотела, — слегка замявшись, сказала Нюра.
— Ну, коль хотела, давай поговорим, — кивнул Мироныч.
Нюра завела разговор издалека.
— Ты с внуками как, справляешься?
— Справляюсь, как могу, но силы уже не те. Иной раз, не поверишь, расплачусь от досады, ежели что не получается.
— Вот, — Нюра многозначительно подняла вверх палец, — а я тебе помощь предложить хотела.
— Какую?
— Есть у меня товарка, Маня Лукина, баба одинокая, мужика год назад схоронила. Избёнка у неё плохонькая, тяжело бабе одной жизнь мыкать.
— Ты об чём это, Нюр? — Евграф вопросительно поглядел на свояченицу.
— А о том, Евграфушка, что коль сойдётесь вы с Маней, то и тебе легче, и ей подмога. Детям твоим баба в доме нужна, а тебе хозяйка. Присмотрись ты к ней, Евграфушка, баба она справная, работящая. Али я дурное тебе советую?
Евграф помолчал минуту, а потом разразился хохотом. Нюра глядела на него как на помешенного. Просмеявшись и утерев глаза рукавом рубахи, Евграф проговорил:
— Сдурела ты, Нюрка, что ли? Это ж надо, надумала меня на седьмом десятке женить.
— А что тут такого, — вспылила Нюра, — ты мужик ещё крепкий, работящий, хозяйственный. Да за тебя любая вдовушка с радостью пойдёт.
— На добром слове, конечно, спасибо, — вздохнул Мироныч, — но в моём доме одна хозяйка была, Лизавета, другой не будет.
— Ну и зря, я как лучше хотела, — обиделась свояченица, — только имей ввиду. Если надумаешь, сведу с Маней, как обещала.
Евграф попрощался с ней и засобирался домой. Уже вечерело, ехать нужно было через поле, мимо леса, а там волчишки пошаливают, так что добраться домой нужно было засветло. «Ох, Нюрка, учудила так учудила», —думал по дороге Евграф.
------------------------------------------------------------------------------------
* Грубая ткань из очёсков льна или конопли, употребляемая на подстилки, мешки и т. п.
(Продолжение следует)