Не родись красивой 67
Вдруг дверь распахнулась.
В проёме показались двое. Один шагнул вперёд, всматриваясь в полумрак.
— Кто тут рожать хочет? — строго спросил он.
— Вот тут Марина наша, — быстро сказала Кира Ивановна и подвела девушку ближе.
— Пошли.
— Куда вы её? — испуганно спросил кто-то из женщин.
— В лазарет, — бросил тот на ходу.
В этот самый момент Маринку скрутило так, что она согнулась пополам и не могла сделать ни шага. Воздух вырвало из груди, глаза застлало.
— Долго тебя ждать будем? — раздражённо неслось по помещению.
— А вы, голубчики мои, на неё не кричите, — спокойно, но твёрдо сказала Кира Ивановна, поглаживая Маринку по спине. — Это дело тяжёлое. Ей сейчас небо коврижкой кажется. Подождите малость.
Она наклонилась к Марине, почти прижалась щекой к её голове.
— Ничего, милая. Потерпи. Сейчас отпустит. То, что в лазарет — это даже лучше. Там помогут. Не бойся. Не бойся ничего…
И вдруг вспомнила:
— Ой, а узелок-то твой! Для маленького!
Она метнулась к лежанке, схватила узел и сунула Маринке в руки.
— Держи. Это нужно.
Марина сжала узел изо всех сил, словно в нём была последняя опора. Боль на миг отступила.
— Идти можешь? — спросила Кира Ивановна.
Маринка молча кивнула.
Марину подхватили под руки. Она сделала шаг. Потом ещё один. Узел тянул вниз, но она не выпускала его.
Дверь за ними захлопнулась.
И холодный щелчок замка отрезал её от тех, кто остался ждать.
Марину везли в телеге.
Лошадь шла неровно, конвоир подгонял её резкими окриками, колёса скрипели и подпрыгивали на ухабах. Телегу трясло так, что боль отзывалась в теле новыми толчками, но в те короткие минуты, когда схватка отпускала, Марина радовалась, что оказалась на улице.
Воздух был свежий, морозный, пах свежестью. Он резал лёгкие, но одновременно прояснял голову. После полумрака глаза долго не могли привыкнуть к ослепительно-белому снегу. Всё вокруг было слишком ярким, слишком живым.
Шла обычная жизнь.
Люди спешили по своим делам, кто-то вёз дрова, кто-то смеялся, разговаривал. Никто не смотрел на телегу. Никто не знал, что в ней — женщина, которую назвали врагом народа. У Маринки навернулись слёзы — не от боли, а от этого резкого, обидного контраста.
Больница оказалась недалеко.
Во коридоре их встретил врач — невысокий, щуплый человек в очках. Он стоял, сунув руки в карманы халата, и внимательно смотрел на пришедших.
— У нас тут это… баба рожать хочет, — небрежно сказал человек в шинели.
— Знаю, — ответил врач спокойно. — Меня предупредили.
— Но она из кулаков, — продолжил конвоир. — Вы теперь будете отвечать, чтобы никуда не делась.
— У нас, между прочим, больница, а не тюрьма, — попробовал возразить доктор.
— Значит, привязывайте её к кровати, — отрезал тот. — Чтобы уйти не могла.
— Это, уважаемый, уже не наша забота.
— Тогда назад её, что ли? — второй конвоир посмотрел на первого с растерянным недоумением. — Начальство никаких распоряжений не дало.
Маринка застонала. Боль накрыла её внезапно, резко, так, что она не удержалась и закричала.
— Куда ж вы её назад?! — резко сказал доктор.
И, повысив голос, позвал:
— Ирина Петровна!
Тут же появилась молодая женщина с живыми, подвижными глазами.
— Забирайте женщину.
Ирина подхватила Марину под руку и повела по коридору. Марина шла, почти повиснув на ней, сжимая узел, как единственную опору.
— Ну что, берёте ответственность на себя? — донесся им вслед мужской вопрос. — Иначе можете оказаться вместо неё.
Доктор на секунду задумался, потом сказал решительно:
— Ладно. Есть у нас одна комната. Кладовка. Закрывается, запирается. Освободим и подержим вашу подопечную пока там.
— Так бы сразу и сказали, — облегчённо буркнул один из конвоиров.
Они явно были довольны, что наконец избавились от своей обузы.
А доктор уже торопливо шёл в смотровую, куда увели Маринку — туда, где боль должна была закончиться и начаться новая жизнь.
— Сейчас родим! — коротко и уверенно сказала Ирина Петровна, когда в дверях появился Сергей Николаевич. — Чуть успели. Ещё бы задержались — и не довезли бы.
Ирина Петровна двигалась быстро, точно, без лишних слов. Всё происходило как будто само собой, не оставляя Марине времени ни на страх, ни на размышления.
Боль накрывала волнами, накатывала, отступала и возвращалась вновь — уже без пощады. Марина кричала, не слыша собственного голоса, не узнавая себя. Но умелые руки удерживали, направляли, помогали.
И вдруг — тишина.
Марина замолчала, словно боль оборвалась на полуслове. И почти сразу, как её продолжение, как ответ миру, раздался другой звук — резкий, пронзительный, живой. Детский крик. Весть миру о начале новой жизни.
Пожилая санитарка Александра Андреевна приняла мальчика. Он кричал, заявляя о себе громко, настойчиво, без всякого страха.
— У тебя сын. Маленький, недоношенный, но громкий. Жить хочет, — сказала Ирина Петровна.
Марина попыталась улыбнуться. Улыбка вышла слабая, измученная. Она слышала этот крик — и понимала: он жив. Значит, и она жива.
Мальчик был крикливый, не желающий мириться с новым, холодным светом. Его быстро запеленали и положили на стол неподалёку от Марины. Он продолжал возмущённо покряхтывать, будто требовал к себе внимания.
— Ну что, мамочка, любуйтесь своим красавцем, — сказала Ирина Петровна и вышла.
Александра Андреевна осталась. Она мыла инструменты, тщательно, не торопясь, потом принялась мыть пол. Вода плескалась, тряпка скользила по доскам — этот простой, привычный звук вдруг показался Марине невероятно мирным.
— Как зовут тебя? — спросила санитарка, не оборачиваясь.
— Марина, — прошептала она.
— Что ж тебя, Марина, под конвоем-то привели? — Александра Андреевна подошла ближе и понизила голос.
— А меня и держат под конвоем… — Марина говорила тихо, словно боялась, что стены услышат. — Объявили, что я враг народа.
Александра Андреевна перекрестилась.
— Господи… Что ж ты такого натворила?
— Да ничего вроде… — Маринка закрыла глаза. — Мы в деревне жили. Коровы у нас были, лошади. Вот и признали. А я в город уехала, на стройке работала. Меня здесь и взяли.
— А родители?
— Не знаю про них ничего. Сказали только, что вся семья — враги.
Александра Андреевна снова перекрестилась, отошла, тяжело вздохнув. Домыв пол, она вернулась, остановилась возле Маринки.
— А ела ты когда?
— Вчера в обед… Суп был да хлеб. А потом вода горячая. Утром свёклу принесли, да мне уже не до неё было.
— Ах ты, Господи… — покачала головой Александра Андреевна. — Горемыка-ты и есть горемыка…
Она вышла и вскоре вернулась с куском пирога.
— На, держи. Ешь понемногу. Морковный. Тебе сейчас силы нужны.
Маринка дрожащими руками взяла пирог. От него пахло домом — печкой, теплом, чем-то таким, что давно казалось невозможным. Слёзы навернулись сами.
— Спасибо… — сказала она, глядя на санитарку с благодарностью.
— Да ешь ты, — махнула та рукой. — Чего уж там.
Марина не верила своему счастью.
Пирог и горячий чай, которые раздобыла Александра Андреевна, казались чем-то невозможным, почти сказочным — как воспоминание о прежней жизни, внезапно прорвавшееся сквозь холод и тьму. Она пила медленно, маленькими глотками, боясь расплескать тепло, боясь, что это сейчас отнимут, скажут: не положено. Но никто не отнимал. Александра Андреевна сидела рядом, укутанная платком, и смотрела на неё внимательно, по-хозяйски, как смотрят на женщину, только что сделавшую самое трудное.
Там, в тёмном, сыром помещении, среди чужих людей и тяжёлого молчания, Марина уже не надеялась когда-нибудь вернуться в настоящую жизнь. Ей казалось, что всё человеческое — тепло, свет, забота — осталось по ту сторону железных ворот. И вдруг — здесь. Комната была светлая, чистая. Тепло от печи стояло ровное, спокойное, обволакивающее. Воздух был другим — живительным.
Марина вдруг почувствовала смущение. Вспомнила, что целый месяц не была в бане, что тело её давно не знало чистой воды. Лицо залилось краской. Но тут же пришло другое, почти детское желание:
«Может быть, здесь удастся помыться…»
И вместе с этой мыслью, глубоко, осторожно, чтобы не спугнуть, мелькнула ещё одна — шальная, почти запретная надежда. А вдруг после рождения ребёнка её жизнь всё-таки изменится?
Не станет легче — нет. Но станет другой.
И, может быть, в этой другой жизни найдётся место не только страху, но и теплу.
Она даже успела немного задремать — ненадолго, поверхностно, будто сон не решался задержаться. Тело обмякло, мысли расплылись, и на несколько минут ей показалось, что всё это — боль, холод, страх — осталось где-то позади.
Скрип двери вернул её обратно.
Маринка вздрогнула. В комнату вошёл тот самый доктор, которого она уже видела во дворе. Очки поблёскивали в свете лампы, лицо было усталым, но собранным.
— Ну что, товарищ Завиваева, — сказал он ровно, — как вы себя чувствуете?
— Хорошо… — ответила Марина поспешно.
Слово далось легко, но внутри в тот же миг поселился страх — тяжёлый, липкий, как холод после воды.
Она помедлила, потом спросила, не поднимая глаз:
— А можно… мне немножко у вас побыть?
Доктор вздохнул.
— А вот это, голубушка, от меня совсем не зависит, — сказал он без раздражения. — Вы у нас враг. А над врагами я власти не имею.
Продолжение.
Сегодня, как обычно, в 14-00 выйдет продолжение захватывающей истории о Жуковском.