первая часть
Когда Боровиков вернулся в СИЗО, его ждал сюрприз. У входа в административный корпус его встретила взволнованная Крылова. — Андрей Иванович, там проверка из Москвы. Нагрянули без предупреждения, и первым делом заинтересовались нашей консультанткой.
— Где она? — Боровиков почувствовал, как внутри всё сжалось.
— В изоляторе.
Крылова опустила глаза. Пришёл приказ сверху, для выяснения обстоятельств.
- Кто подписал?
- Генерал Корнилов лично. Боровиков стиснул зубы.
- Корнилов был другом и охотничьим приятелем Кречетова. Значит, бизнесмен решил не ждать его согласия.
- Я хочу её видеть, - твёрдо сказал Боровиков.
- Но там проверка.
- Я всё ещё начальник этого СИЗО, капитан, - отрезал Боровиков.
- И пока меня не сняли, я имею право видеть любого заключенного.
Изолятор находился в подвальном помещении старого корпуса. Холодный, сырой, с тусклым светом и запахом плесени. Розу держали в одиночной камере. Крохотной конуре с железной койкой, приваренной к полу и парашей в углу. Когда Боровиков вошёл, она сидела на койке, сложив руки на коленях и смотрела в одну точку. Подняла глаза только когда дверь закрылась за спиной полковника.
— Здравствуйте, Андрей Иванович.
Голос её звучал спокойно, словно они встретились в обычной обстановке.
- Как ваш день?
— Паршивый, честно ответил Боровиков.
— Вас… это всё незаконно. Я исправлю.
— Не нужно, — Роза покачала головой. — Так должно быть. Я знала, что это случится.
— Знали? — Боровиков упустился на край койки рядом с ней.
- И не предупредили? Зачем?
Она грустно улыбнулась.
— Чтобы вы пытались изменить неизбежное, некоторые вещи должны произойти, чтобы другие, более важные, тоже смогли сбыться. Боровиков смотрел на неё с болью и восхищением.
— Вы удивительная женщина, Роза Николаевна.
— А вы хороший человек, Андрей Иванович, — просто ответила она. — Такой же, как ваша свекровь, прямой, честный.
Боровиков вздрогнул.
- Странная оговорка, ведь у него не было ни тещи, ни свекрови.
Жена Надежда была сиротой, воспитывалась тётками.
- Завтра вечером вам придётся выбирать между тихой жизнью и бурей, — продолжала Роза, не замечая его замешательства.
- Выберите бурю, потеряете всё, но найдете то, что искали всю жизнь.
- Что я ищу? — хрипло, спросил Боровиков.
- Искупление, — тихо ответила она, — за отца, за себя, за всех, кто когда-то делал неправильный выбор потому что боялся.
Боровиков молчал, потом осторожно взял её руку своей.
- Я вытащу вас отсюда, Роза, обещаю.
- Я знаю, — она сжала его пальцы, — но цена будет высокой.
- Плевать на цену, - Боровиков вдруг почувствовал странную лёгкость, словно наконец-то принял решение, которое давно откладывал.
- Я разорву этот проклятый круг, даже если это стоит мне всего. Ваша бабушка заслуживает справедливости. И вы тоже. За дверью послышались шаги. Боровиков быстро поднялся.
- Мне пора, но я вернусь.
- Я буду ждать, — просто ответила Роза.
- Сколько потребуется.
Когда он вышел, в коридоре его ждала Крылова и двое мужчин в штатском, подтянутых с цепкими глазами.
- Полковник Боровиков? - спросил один из них, показывая удостоверение.
- Генеральная прокуратура, у нас есть к вам несколько вопросов. Насчет вашей… консультантки.
- Конечно, — спокойно ответил Боровиков.
- В моем кабинете, если не возражаете.
Он шёл по коридору с прямой спиной, чувствуя, как внутри растёт решимость.
Впервые за долгие годы он точно знал, что должен делать. И, что странно, не испытывал страха, только спокойная уверенность в правильности своего выбора. За спиной в темной камере изолятора Роза тихо напевала цыганскую колыбельную, словно баюкая чью-то израненную душу. Может быть свою, а может Боровикова, который завтра потеряет всё, чтобы обрести гораздо больше. Утро выдалось промозглым, с мелким, словно просеянным сквозь сито дождём.
Такая погода, когда даже воздух кажется тяжёлым, давящим, намокшим от людских тревог и несбывшихся надежд. Боровиков стоял у окна своего кабинета, вглядываясь в серую пелену, затянувшую небо. За его спиной тикали часы. Размеренно, неумолимо, отсчитывая последние минуты прежней жизни. На столе лежала папка. Неслужебная, обычная, картонная, потертая по краям. Внутри документы, копии, фотографии, записи разговоров.
Улики против системы, частью которой он был 30 лет. Улики против себя самого. Зазвонил телефон. Боровиков, не оборачиваясь, снял трубку.
- Слушаю.
- Андрей Иванович, журналисты собрались.
Голос Нины Степановны, секретарши, звучал встревоженно.
- Из прокуратуры звонили. Спрашивали, правда ли, что вы собрали пресс-конференцию без согласования с руководством.
- Правда, — спокойно ответил Боровиков.
- Спасибо, Нина Степановна. Я сейчас спущусь.
Он положил трубку, медленно надел форменный китель с полковничьими погонами, аккуратно застегнул все пуговицы. Взял со стола папку, на мгновение прикрыл глаза, словно мысленно прощаясь с чем-то, потом решительно направился к двери. В коридоре его догнала Крылова, растерянная с пылающими щеками. - Андрей Иванович, что происходит?Говорят, вы созвали пресс-конференцию. Но ведь не было никакого распоряжения.
- Не было, — согласился Боровиков, — это моя инициатива.
— Но зачем? — в голосе Елены звучало неподдельное беспокойство.
— Сверху уже звонили, генерал в бешенстве. Боровиков остановился, внимательно посмотрел на свою помощницу.
— Елена Сергеевна, вы верный и честный сотрудник, спасибо вам за всё. Но сейчас я прошу вас не вмешиваться, то, что я собираюсь сделать — это моё личное решение, и я готов нести за него ответственность.
Он мягко отстранил её и пошёл дальше, оставив Крылову стоять с открытым ртом, не находя слов. Конференц-зал СИЗО никогда не видел такого столпотворения. Журналисты, местные, приезжие, с диктофонами и камерами, правозащитники, общественники, несколько адвокатов, прокурорские работники. Шум, гомон, вспышки фотоаппаратов.
Когда Боровиков вошёл, в зале постепенно установилась тишина. Что-то в его лице, спокойном, решительном, словно высеченном из камня, заставило даже самых говорливых репортеров примолкнуть. Он прошёл к трибуне, положил на неё папку, оглядел собравшихся.
- Благодарю всех, кто открикнулся на моё приглашение. Сегодня я хочу рассказать вам историю. Историю о преступлении, которое произошло 20 лет назад, но продолжает отравлять настоящее.
Боровиков говорил негромко, но в абсолютной тишине зала каждое его слово было отчётливо слышно. Он рассказал об убийстве Евдокии Савельевой в 1975 году, о том, как дело было закрыто по приказу сверху, о связи убийства с коррупцией в высших эшелонах власти, о том, как круг замкнулся, когда внучка убитой, Роза Савельева, оказалась в его СИЗО по ложному обвинению.
- Мой отец, капитан милиции Иван Петрович Боровиков — Андрей на мгновение запнулся, но затем продолжил твёрдым голосом — был тем, кто подписал постановление о закрытии дела. Он выполнял приказ, как и многие в те времена, но, сейчас я, его сын, не могу и не хочу повторять его ошибку.
Он раскрыл папку, начал показывать документы, фотографии, схемы. Журналисты лихорадочно строчили в блокнотах, операторы снимали крупным планом предъявляемые улики.
- Дело Савельевой — лишь верхушка айсберга, — продолжал Боровиков.
- За ним стоит система, в которой правда приносится в жертву интересам власть имущих. В которой честные люди ломаются, а бесчестные процветают.
Он достал кассету, поставил в принесённой заранее магнитофон.
- Эта запись сделана вчера. Разговор между мной и бизнесменом Олегом Кречетовым, который предлагал мне взятку за то, чтобы я изолировал Розу Савельеву и не дал ей свидетельствовать по его делу.
Из динамиков раздался голос Кречетова.
- Я человек не бедный и люблю помогать в безвыходных ситуациях, особенно, когда речь идёт о детях.
Боровиков остановил запись.
- Кречетов предлагал 50 тысяч долларов якобы на лечение дочери моего заместителя, Зотова. На самом деле это была взятка. За молчание. За то, чтобы правда снова осталась погребённой.
Некоторые прокурорские работники поспешно вышли, на ходу доставая мобильные телефоны.
- Роза Савельева сейчас находится в изоляторе.
Голос Боровикова звучал всё жёстче.
- По распоряжению генерала Корнилова, который, как вы догадываетесь, близкий друг Кречетова. Её обвиняют в шарлатанстве, в мошенничестве. На самом деле её изолировали потому, что она видит правду и помогает её видеть другим.
Он расстегнул верхнюю пуговицу кителя, словно ему стало душно.
- Я снимаю погоны, но не снимаю с себя ответственность за справедливость, — его голос зазвенел в притихшем зале.
- Моя совесть дороже любых званий.
Вспышки фотокамер били теперь непрерывно, освещая лицо Боровикова, превращая его в икону, в символ сопротивления системе.
- Да, я полюбил эту женщину, - вдруг сказал он, и в зале стало так тихо, что было слышно дыхание людей.
- Но не за колдовство, а за то, что она помогла мне вернуть душу. Помогла понять, что значит быть настоящим человеком, а не винтиком в машине подавления правды.
В дверях появились люди в штатском, те самые из генеральной прокуратуры, что приезжали с проверкой. Они хмуро наблюдали за происходящим, не решаясь вмешаться при таком скоплении прессы.
- Я готов ответить на все вопросы.
Боровиков обвёл взглядом присутствующих.
- И готов нести ответственность за свои слова. Но прежде чем вы начнёте спрашивать, я хочу сказать ещё одну вещь. Правда — это не роскошь. Это необходимость. Без неё мы все лишь тени, призраки, живущие в выдуманном мире. А я хочу жить по-настоящему. Даже если за это придётся заплатить высокую цену.
Вопросы посыпались со всех сторон.
Перебивая друг друга, журналисты кричали, размахивали руками. Боровиков отвечал спокойно, чётко, не уклоняясь ни от одного, даже самого острого вопроса.
продолжение