Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за спиной Розы с лязгом, отрезая её от прежней жизни. Она стояла посреди камеры, сжимая в руках тощий узелок с нехитрыми пожитками, а вокруг неё уже собирался тесный круг женщин — любопытных, настороженных, опасных.
— Ну, показывай, что принесла, — протянула руку к узелку крупная, коротко стриженная женщина с рассечённой бровью.
Роза спокойно посмотрела ей в глаза и тихо произнесла:
— Ничего, что тебе пригодится.
По камере прошёл гул удивления. Женщина с рассечённой бровью медленно опустила руку и прищурилась.
— Откуда знаешь, что мне нужно?
— Я многое знаю, — Роза поставила узелок на назначенную ей полку и расправила юбку. — И многое вижу.
Камера притихла. Железные двухъярусные кровати, облезлая серая краска на стенах, открытый унитаз в углу, огороженный куском ткани, — всё вдруг отошло на второй план. Женщины — от совсем молоденьких до седых, одетые в одинаковые застиранные робы, — смотрели на новенькую с нарастающим интересом.
Зоя с рассечённой бровью, явно главная в этом царстве отверженных, подошла ближе, нависнув над Розой.
— Ну-ка, цыганочка, расскажи тётям, за что села. И не ври, чую ложь за версту, — её большие руки, покрытые татуировками-перстнями, нервно сжимались и разжимались.
За спиной Зои угрожающе маячили ещё две женщины, помоложе, но с таким же волчьим взглядом.
Роза не отступила ни на шаг. Её длинная коса, перевитая красной лентой, спускалась до пояса, а в золотых серьгах-кольцах отражался тусклый свет лампы под потолком.
— Мошенничество, — спокойно ответила она. — Сказали, что обманывала людей, предсказывая судьбу.
— Разве не обманывала? — хохотнула одна из молодых за спиной Зои.
— Нет, — Роза покачала головой. — Я вижу судьбы. И твоя судьба скоро изменится.
По камере пробежал испуганный шепоток. Кто-то перекрестился, кто-то сплюнул через левое плечо.
Зоя недобро усмехнулась.
— Ну давай, цыганка, докажи, что не шарлатанка. Погадай.
Только смотри, не обмани, а то…
Она не договорила, но угроза повисла в спёртом воздухе камеры. Кто-то из женщин прижался к стене, желая остаться незамеченным. Кто-то, наоборот, придвинулся ближе.
- Дай руку, — просто сказала Роза.
Зоя с вызовом протянула свою широкую ладонь, всё в шрамах и наколках. Роза взяла её руку в свои, маленькие, но сильные, и на мгновение прикрыла глаза.
Когда она открыла их снова, что-то изменилось в её лице. Чёрные с золотистыми искорками глаза словно затуманились, и Роза заговорила другим голосом, тихим, далёким.
- Твой сын, он жив. Но думает, что ты его бросила.
Зоя дёрнулась словно от удара, побелела.
- Что ты несёшь? Мой Лёшка разбился на мотоцикле пять лет назад.
- Нет, - Роза покачала головой, всё ещё не отпуская руку Зои.
- Тебе солгали. Завтра узнаешь правду о том, кто тебя подставил.
Кто-то в дальнем углу камеры засмеялся, нервно, недоверчиво. Но смех оборвался, когда Зоя резко обернулась, сверкнув глазами.
- Врёшь ты всё, цыганка, — пришипела она, но в голосе уже не было прежней уверенности.
- Мне даже справку показывали из морга.
- Подделка!
Роза наконец отпустила её руку и тихо добавила.
- Твой мужчина… Он хотел, чтобы ты пошла на дело, а когда тебя взяли, забрал сына и сказал ему, что ты их бросила. Продал вашу квартиру и переехал в Саратов.
Зоя отшатнулась. Её лицо исказилось, глаза стали совсем дикими.
- Ты… Ты…
Она не находила слов. Остальные женщины смотрели на Розу теперь со смесью страха и уважения.
- Откуда ты знаешь про Валерку?
наконец выдавила Зоя.
- Кто тебе сказал?
— Никто. Я же говорю, я вижу. Роза опустилась на край нижней полки, её назначенного места.
- Бабушка моя, Евдокия, тоже видела. Это в крови.
Зоя тяжело опустилась на соседнюю койку.
- Если ты врёшь про Лёшку…
- Завтра узнаешь, — тихо повторила Роза.
- А теперь расскажи мне, где тут что?
Камера постепенно оживала, выходя из оцепенения. Женщины переговаривались, бросая на новенькую любопытные настороженные взгляды. Кто-то постучал по трубе отопления, условный сигнал соседнюю камеру.
- Тут у нас как?
Зоя обвела рукой помещение, странно успокоившись после предсказания.
- Параша вон там, очередь по старшинству. Воду экономим, бачок наполняют раз в день. Хлеб делим поровну. Кто крохи крадет, получает врыло. Днём на кроватях не валяться, только сидеть можно. Телевизор включают на час вечером, если начальство доброе.
Она говорила сухо, по-деловому, но не сводила с Розы тяжёлого взгляда.
- А ещё через месяц в этих стенах случится то, что изменит судьбы многих, — вдруг произнесла Роза, глядя куда-то мимо Зои.
- К нам придёт человек, который потерял больше всех.
В камере стало так тихо, что было слышно, как капает вода из крана над умывальником в углу.
- Это кто же? — нарушила молчание одна из пожилых женщин у окна.
- Узнаем, когда придёт время.
Роза улыбнулась, и её лицо с тонкими чертами вдруг осветилось изнутри, стало почти красивым. Зоя хмыкнула, но больше не задавала вопросов. Постепенно камера вернулась к своей обычной жизни. Кто-то штопал бельё, кто-то играл в карты, сидя на полу, кто-то сплетничал в углу.
Роза разбирала свой узелок, аккуратно складывая немногочисленные вещи. Из соседней камеры доносился приглушённый плач. Там сидела совсем молодая девчонка, попавшаяся за распространении наркотиков.
- Дурёха третий день воет, — покачала головой седая женщина с морщинистым лицом.
- Дома маленький остался, на бабку.
- А у тебя, Петровна, сколько? — спросила другая.
- Трое. Все уже взрослые, слава богу.
Внучата есть.
Разговор перешёл на детей, как у многих женщин, лишённых самого дорогого. Кто-то хвастался сыном-отличником, кто-то жаловался на непутёвую дочь, кто-то со слезами вспоминал, как малыши остались с пьющим отцом. Роза слушала молча, потом вдруг запела, тихо, почти шёпотом. Незнакомые слова древней цыганской колыбельной полились в затхлый воздух камеры.
Сови, Чавори, Сови, Ту-ту-дэ-вэл-ти-бри-калел, Эрад-си-калысы-ре-крыс, Учёна-ту-ка-ти-ди-кхел. Никто не понимал слов, но все почувствовали их смысл. О любви, о защите, о звёздах, что смотрят в окно, о сне, приносящем покой. Голос Розы, низкий и глубокий, казалось, проникал в самое сердце. Постепенно все разговоры стихли. Даже самые жёсткие женщины притихли, глядя в одну точку, вспоминая своих детей, оставленных, потерянных, забытых.
Кто-то из молодых беззвучно плакал, закрыв лицо руками. Зоя сидела, опустив голову. Её плечи чуть заметно вздрагивали. Когда Роза закончила петь, в камере долго стояла тишина.
- Красиво поёшь, цыганка, — наконец проговорила Зоя, не поднимая головы.
- Только тоску наводишь.
- Без тоски нет радости, — отозвалась Роза.
- Как без ночи нет дня.
Отбой прозвучал внезапно. Резкий металлический звук, от которого все вздрогнули. Женщины стали укладываться. Скрипели пружины коек, шуршало бельё. Роза легла на свою полку, положив руку под щёку. В туском свете ночника её смуглое лицо казалось вырезанным из тёмного дерева. Глаза были открыты, и в них отражались далёкие, невидимые другим картины.
- А если… если мой Лёшка правда жив?
Вдруг прошептала Зоя с верхней полки.
- Что мне делать?
- Жить, — просто ответила Роза.
- Ради него жить. Остальное само сложится.
Где-то в коридоре послышались тяжелые шаги надзирателя, лязнув к ключу замочной скважины соседней камеры.
- Спи, Зоя, — мягко сказала Роза, — завтра будет трудный день.
И Зоя впервые за многие месяцы послушно закрыла глаза. Вскоре её дыхание стало ровным и глубоким. Роза лежала без сна. Она чувствовала тяжесть чужих судеб, давящую на плечи, видела нити, связывающие прошлое с будущим. Её дар не давал отдыха, он требовал отдавать, отдавать, отдавать себя другим.
- Бабушка Евдокия, — думала она, — ты говорила, что нашему роду предначертано платить за дар одиночеством.
Но иногда так хочется простого человеческого счастья. Ни вечного ясновидения, ни способности заглядывать за завесу времени. А просто тепла, объятий, дома.
За маленьким зарешоченным окном мерцали звезды. Те же самые, что светили над табором, когда она была маленькой. Те же, что видели её предки сотни лет назад. Роза смотрела на них и чувствовала, как что-то надвигается.
Большое, неотвратимое, меняющее судьбы. Она знала, что скоро встретит человека, который перевернёт её жизнь. Человека, потерявшего всё, но она ещё не видела его лица. Утро в женской камере начиналось всегда одинаково. Скрежет ключа в замке, окрик дежурный, подъём. Суета у умывальника. Но сегодня было иначе.
- Макарова, на выход с вещами.
Надзирательница Клавдия Петровна стояла в дверях, держа в руках какой-то конверт. Зоя, не успевшая даже толком проснуться, недоуменно села на койке.
- Куда ещё?
- Никуда, а зачем?
Клавдия Петровна протянула ей конверт.
- Тебе письмо, срочное. И начальник вызывает.
Тишина, установившаяся в камере, была почти осязаемой. Все женщины, затаив дыхание, смотрели то на Зою, то на Розу, которая сидела на своей полке, расчёсывая длинные чёрные волосы деревянным гребнем.
Зоя дрожащими руками взяла конверт. Незнакомый почерк, угловатый, торопливый. Макаровой, ЗС, лично в руки.
- Что за…, — пробормотала она, разрывая бумагу. Потом начала читать, и с каждой строчкой её грубое ветреное лицо словно таяло, обнажая то, что было спрятано годами страданий.
Лицо матери, потерявшей ребёнка и вдруг узнавшей, что он жив.
- Лёшенька, — выдохнула она, и конверт выпал из-за её рук.
- Господи, Лёшенька…, — Роза подняла голову и посмотрела на неё, но ничего не сказала. Их взгляды встретились, и в глазах Зои была такая смесь потрясения, благодарности и недоверия, что слова оказались лишними.
- Собирайся, Макарова! — поторопила надзирательница.
- Начальник ждать не любит.
Зоя словно очнулась. Кое-как пригладила короткие волосы, одёрнула робу.
- Как я в таком виде…
- Он не на конкурс красоты тебя вызывает, — усмехнулась Клавдия Петровна. - Шевелись!
Перед тем, как выйти, Зоя обернулась к Розе.
- Цыганка, ты…
Она запнулась, не зная, что сказать человеку, который одной фразой вернул ей смысл жизни.
- Иди, — мягко сказала Роза, — сын ждёт.
продолжение