первая часть
Архив СИЗО располагался в полуподвальном помещении старого корпуса.
Тусклый свет лампочек под зарешоченными потолками, бесконечные ряды металлических стеллажей, уходящих в полумрак, затхлый запах старой бумаги — казалось, само время замерло здесь, сгустилось до осязаемой плотности.
Роза сидела за маленьким столиком в углу, перебирая пожелтевшие папки с делами прошлых лет. Ей разрешили находиться здесь — по распоряжению Боровикова она теперь имела доступ к архивным материалам, помогая в поисках пропавших без вести. Прикосновение к старым бумагам порой вызывало вспышки видений, наводило на следы, давно остывшие для обычных людей, но всё ещё горячие для неё.
Её пальцы скользили по корешкам папок, словно читая невидимые надписи. Иногда она останавливалась, вытаскивала дело, бегло просматривала, делала пометки в блокноте.
Вдруг она замерла. Рука, потянувшаяся к очередной папке, дрогнула и отдёрнулась, будто от ожога. Несколько секунд Роза смотрела на корешок, не решаясь прикоснуться. Потом медленно, как во сне, вытащила старую потрёпанную папку с выцветшей надписью:
«Дело № 127/75. Савельева Е.М. Убийство».
Сердце её сжалось. Евдокия Михайловна Савельева — так звали её бабушку, легендарную провидицу, о которой шептались даже в высоких московских кабинетах. Бабушку, которая научила её всему: чувствовать боль других, видеть скрытое, слышать голоса тех, кого уже нет рядом.
Роза медленно открыла папку. Пожелтевшие фотографии места преступления: старый дом на окраине, тело на полу, заключение судмедэксперта. Колотые раны, множественные. Смерть наступила от потери крови. Драгоценности и деньги не тронуты — не ограбление.
Она перевернула страницу — и вдруг замерла, увидев подпись в углу документа:
«Дело закрыто за недостаточностью улик. Начальник следственного отдела, капитан милиции Боровиков И.П.»
— Боровиков... — прошептала она.
Иван Петрович Боровиков. Фамилия обожгла горло, словно глоток ледяной воды.
Роза закрыла глаза, пытаясь сдержать нахлынувшие чувства. Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью. Слишком сильно переплелись нити судеб.
— Роза Николаевна, вы здесь? — донёсся голос из глубины коридора.
Голос Боровикова раздался так неожиданно, что она вздрогнула. Полковник стоял в дверях архива, высокий, прямой, с папкой в руках. Его серые глаза внимательно смотрели на неё. Что-то случилось, — спросил он, заметив её бледность. Роза молча протянула ему открытую папку. Боровиков подошёл, взял дело в руки. Пробежал глазами первой страницы, нахмурился. Потом увидел подпись, и его лицо изменилось.
- Мой отец, — проговорил он, словно не веря собственным глазам.
- Но как? Почему? Это ваш отец подписывал дело, Андрей Иванович, — тихо сказала Роза.
- Он был тем, кто закрыл убийство моей бабушки по приказу сверху.
Круг замыкается через поколение. Боровиков тяжело опустился на стул рядом с ней. Его руки, державшие папку, чуть заметно дрожали.
- Савельева… — пробормотал он.
- Но я никогда не слышал об этом деле. Отец… — он никогда не рассказывал.
- Ему было стыдно.
Роза говорила так, словно знала Ивана Петровича лично.
- Он был честным человеком, ваш отец. Но тогда, в семьдесят пятом, его поставили перед выбором. И он выбрал карьеру, семью, вас, а не справедливость.
Боровиков листал дело, и с каждой страницы его лицо становилось всё мрачнее.
- Здесь почти ничего нет, — наконец произнёс он.
- Формальный осмотр места происшествия — стандартное заключение эксперта. Ни допросов свидетелей, ни проверки алиби подозреваемых — ничего. Будто специально всё убрали.
- Так и было, — кивнула Роза.
- Бабушка знала слишком много. О людях в высоких кабинетах, об их грязных тайнах. К ней приезжали жены партийных работников, высокопоставленных военных. Они рассказывали ей то, чего не знал никто. А она… Она просто видела.
Она замолчала, давая Боровикову возможность осмыслить услышанное. Он перелистывал страницы дела, задерживаясь на фотографиях, схемах, скудных показаниях. Я могу взять это дело? Наконец спросил он. Хочу изучить детальнее.
- Конечно, — кивнула Роза, — только не здесь. Стены имеют уши.
Они вышли из архива вместе. Полковник с папкой под мышкой, Роза следом за ним, не поднимая глаз. В коридоре их встретила капитан Крылова, бросившая на них удивленный взгляд.
- Андрей Иванович, вас ждут в прокуратуре. Звонили дважды.
Сообщила она с неприязнью, поглядывая на Розу.
- Отмените встречу, Елена Сергеевна, — сухо ответил Боровиков. — Скажите, что у меня срочное дело, личное.
Крылова недоумённо приподняла брови, но спорить не стала.
- Хорошо, что-нибудь ещё?
- Да, зайдите ко мне завтра утром, нам нужно серьёзно поговорить.
Когда Крылова ушла, Боровиков повернулся к Розе.
- Куда мы можем пойти, чтобы нас никто не потревожил?
- В мою комнату, — спокойно ответила она.
- Сегодня день свиданий, камера пустая.
Женская камера, где обычно размещалось до десяти заключённых, сейчас пустовала.
Большинство женщин были на встречах с родственниками или адвокатами. Тонкая перегородка из простыней отделяла угол, где находилась койка Розы. Этот закуток, два на два метра, был её единственным личным пространством. Боровиков неловко огляделся. Он редко бывал в камерах, предпочитая решать все вопросы в кабинете. И уж точно никогда не оказывался наедине с заключённой в таком интимном пространстве.
- Присаживайтесь, — Роза указала на единственный стул.
- Чаю не предложу, но воды могу налить.
- Не нужно, — Боровиков положил папку на маленький столик у стены.
- Расскажите мне всё с самого начала.
Роза села на край койки, сложив руки на коленях.
- Мою бабушку Евдокию Михайловну убили в сентябре 1975-го ночью в её собственном доме. Четыре удара ножом в сердце.
Её голос был ровным, словно она рассказывала не о трагедии собственной семьи, а о чём-то, случившемся с посторонними людьми.
- Я тогда была маленькой, всего десять лет, жила с родителями в другом городе. Но почувствовала её смерть. Проснулась среди ночи с криком. Мама говорила, я кричала «бабушка убивает, помогите!». А на утро пришла телеграмма.
Боровиков слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькало что-то, то ли сострадание, то ли тревога.
- Потом приехал следователь, молодой, нервный, задавал вопрос и записывал что-то. А через неделю все закончилось, дело закрыли. Неустановленное лицо, так написали. А бабушка, умирая, успела на полу имя нацарапать.
- Какое?
Напряжённо спросил Боровиков.
- Малышев, — тихо ответила Роза.
- Он тогда был вторым секретарем обкома партии, Виктор Степанович Малышев. А незадолго до убийства бабушка гадала его жене и сказала что-то, что не должно было стать известным.
Боровиков потёр переносицу.
- Но откуда вы знаете имя на полу? В деле о ней ни слова.
- Надпись уничтожили, - Роза пожала плечами.
- Ну, мама мне рассказала, она видела это послание на полу, прежде чем ваш отец распорядился скрыть следы.
Она встала и подошла к маленькой полке, приколоченной к стене. Достала оттуда старую картонную коробку из-под конфет, открыла её.
Внутри лежали фотографии, письма, какие-то мелочи, бусины, ленточки, высохшие цветы.
- Вот, - она протянула Боровикову высвеченную фотографию.
- Это бабушка Евдокия. А рядом с ней…
Боровиков взял снимок, всмотрелся. На фото была пожилая цыганка с длинной седой косой, в платке, повязанном по-особому, и группа милицейских офицеров. Среди них молодой капитан, как две капли воды, похожий на самого Боровикова в молодости.
- Отец, — выдохнул он, — но почему, почему он фотографировался с ней?
- Это было до убийства, — пояснила Роза, — за месяц. Бабушку благодарили за помощь в раскрытии похищения ребёнка. Она тогда указала, где искать, как я с тем мальчиком Игорем. И ваш отец пришёл с благодарностью. А потом… потом пришёл уже по другому поводу.
Боровиков долго смотрел на фотографию, потом перевёл взгляд на Розу.
- Вы думаете, что отец был причастен к убийству?
- Нет, — твердо ответила она, — но он помог скрыть правду. Под давлением, конечно. Ему угрожали, я думаю, может, жизни вашей матери, может, вашей жизнью. Так обычно делают те, кто наверху. Они находят уязвимое место и бьют по нему.
Боровиков положил фотографию на стол, потом взял папку с делом, снова начал листать.
- Судьба не случайна, полковник, — тихо произнесла Роза, глядя на него.
- Мы встретились, чтобы исправить то, что было сделано неправильно. Ваш отец не виноват, он был молодым и выполнял приказ. Но теперь у вас есть выбор.
Боровиков поднял на неё глаза.
- Какой выбор?
- Поступить так, как велит сердце, а не приказ сверху,
Роза говорила теперь другим голосом, глубоким, звучным, совсем не похожим на её обычный.
- Отвергнуть деньги, которые предложит вам Кречетов. Не поверить лжи, которые будет говорить обо мне Зотов. Довести дело до конца, даже если это будет стоить вам карьеры.
Боровиков резко захлопнул папку.
- Откуда вы знаете про Кречетова? Про деньги?
- Я же говорила, я вижу, — просто ответила Роза.
- Но это не важно. Важно то, что вы должны сделать. Ради себя, не ради меня. Она подошла к нему совсем близко, так что он мог почувствовать тонкий запах трав, исходящий от её волос, увидеть золотистые искорки в глубине тёмных глаз.
- Женщины нашего рода всегда платят за справедливость одиночеством, - прошептала она.
- Я боюсь полюбить вас, Андрей Иванович. Боюсь навлечь беду.
Боровиков смотрел на неё не в силах отвести взгляд. Что-то происходило между ними. Что-то, не имеющее отношение ни к следствию, ни к старым нераскрытым делам. Что-то простое и вечное, как сама жизнь.
- Мой отец, — хрипло произнёс он, отступая на шаг, — под конец жизни сильно пил, мучился бессонницей. Я тогда уже работал в органах, но не понимал, что с ним происходит. А он всё повторял. Сынок, не все приказы надо выполнять, запомни это. Я думал, это старческое слабоумие, а он… он пытался предупредить.
Роза молча кивнула.
- Он часто напевал какую-то странную мелодию, — продолжал Боровиков, глядя в пространство.
- Особенно, когда был пьян. Никогда не мог понять, что это за песня, она была… нерусская.
- Колыбельная, — тихо сказала Роза, — цыганская колыбельная.
И вдруг запела, тем же низким, глубоким голосом, который заставлял замолкать даже самых шумных женщин в камере.
Сови, Чавори, Сови, ту-ту-де-вэл-те-бригалел, э-рат-секал-э-сыр-э-крыс-о-чё-на-ту-ка-те-дикхел.
Боровиков застыл. Его лицо стало белым, как лист бумаги.
Эту мелодию, эти слова он слышал десятки раз. Из уст отца, в детстве, в юности. Не понимал значения, но помнил каждую ноту, каждый переход.
- Откуда вы… — начал он и осёкся.
- Бабушка Евдокия пела её вашему отцу, когда он приходил, — объяснила Роза.
- Она знала, что у него маленький сын, что жена болеет, жалела его и пела для вас, а потом… потом он пел её, вспоминая свою вину и свою слабость.
Она сделала паузу, внимательно глядя на Боровикова.
- Но вы не слабый, Андрей Иванович. Вы не повторите его ошибку.
Он поднялся, собрал бумаги, фотографии.
- Я должен идти, мне нужно… подумать.
- Конечно, — кивнула Роза, — только помните, у вас не так много времени. Зотов уже договорился с Кречетовым. Через три дня вам сделают предложение, очень щедрое и очень опасное.
Боровиков остановился в дверях.
- Почему вы помогаете мне? — после того, что сделал мой отец.
- Потому что прошлое нельзя изменить, — тихо ответила Роза.
- Но можно исправить настоящее. И я вижу в вас то, чего не хватило вашему отцу. Силы духа пойти против системы. Даже если это будет стоить вам всего.
продолжение