первая часть
Когда он ушёл, Роза долго сидела неподвижно на краю койки, глядя на опустевший стул.
Потом достала из коробки ещё одну фотографию — совсем старую, пожелтевшую. На ней была изображена молодая светловолосая женщина с ребёнком на руках. На обороте выцветшими чернилами было написано:
«Евдокии Михайловне — от благодарной Антонины.
Спасибо за сына. 1970 г.»
Роза знала, кто была эта Антонина. Мать Боровикова. В семидесятом году маленький Андрей тяжело заболел, и врачи уже отказались от него. Отчаявшаяся женщина привезла сына к знаменитой цыганке-знахарке, о которой тогда говорила вся округа. Три дня Евдокия Михайловна не отходила от мальчика, выпаивая его травами и отшёптывая старинными словами. На четвёртый день жар спал, и ребёнок пошёл на поправку.
— Круг замыкается, бабушка, — прошептала Роза, глядя на фотографию. — Ты спасла его тогда. Теперь он должен спасти меня. А я… я должна спасти его от самого себя.
За окном сгущались сумерки. Где-то в коридоре раздавались шаги — возвращались с посещений заключённые. Скоро камера наполнится голосами, разговорами, жизнью. А пока Роза сидела в тишине, прислушиваясь к голосам прошлого и будущего, звучавшим в её сознании так же ясно, как слова живых.
Утро началось мелким, колючим дождём. Он барабанил по жестяному подоконнику кабинета Боровикова, навевая тоску и смутную тревогу.
Полковник сидел за столом, перебирая бумаги старого дела. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени. Ночь прошла без сна. Отцовская подпись на пожелтевших листах жгла глаза:
«Дело закрыто за недостаточностью улик. Капитан милиции Боровиков И.П.»
Каждый раз, когда взгляд падал на эти строчки, что-то обрывалось внутри. Перед глазами вставал отец — прямой, подтянутый, седой на висках. Такой же, каким теперь стал он сам.
— Разрешите, Андрей Иванович… — в дверь постучала Крылова.
Боровиков поспешно сложил бумаги в папку и убрал её в сейф.
— Входите, Елена Сергеевна.
Капитан была бледнее обычного, в руках она держала конверт.
— Только что пришла анонимная жалоба на Савельеву. По официальным каналам.
— Давайте.
Боровиков протянул руку. Елена передала конверт и осталась стоять, нервно теребя пуговицу кителя.
Жалоба была напечатана на машинке — старомодный способ для времени компьютеров.
Манипулирует следствием и заключёнными, использует суеверие и психологическое давление. Возможная связь с криминальными элементами. Несовместимо со статусом эксперта-консультанта.
— Кто-то очень хочет избавиться от Савельевой, — задумчиво произнёс Боровиков, откладывая бумагу.
— А может, это правда? — тихо сказала Крылова. — Мы ведь ничего о ней не знаем, кроме того, что она сама рассказала.
Боровиков внимательно посмотрел на помощницу.
— Вы ведь были там, Елена Сергеевна. Видели, как она нашла мальчика. Как помогла с делом Колесниковой.
— Это могли быть случайные совпадения, — упрямо возразила Крылова. — Или хорошо организованный спектакль.
— Зачем ей это?
— Не знаю. Может, связи с волей налаживает. Или готовит побег.
Боровиков усмехнулся:
— Готовит побег, помогая следствию раскрывать преступления? Оригинальный подход.
Крылова не сдавалась:
— Андрей Иванович, вы слишком ей доверяете. А она… она всего лишь заключённая. Цыганка. Вы же знаете этих людей.
— Каких «этих»? — голос Боровикова стал жёстким. — Что вы имеете в виду, капитан?
Крылова смешалась.
— Я… я только хочу сказать, что Савельева слишком быстро втёрлась в доверие. К вам, ко всем. И это настораживает.
Боровиков встал и подошёл к окну. Дождь усилился, превращая двор СИЗО в грязное месиво.
- Я ценю вашу заботу, Елена Сергеевна, - наконец произнес он.
- Но решение о статусе Савельевой принимаю я. И пока что не вижу причины его менять.
Когда Крылова ушла, плотно закрыв за собой дверь, Боровиков достал из сейфа папку с делом Евдокии Савельевой и снова углубился в чтение, делая пометки в блокноте. Иногда он останавливался, о чём то напряженно размышлял, хмурил брови. Потом снова возвращался к бумагам, словно надеясь найти там ответы на мучившие его вопросы.
Телефонный звонок вырвал его из задумчивости.
- Боровиков слушает.
- Андрей Иванович, вам звонит главврач областной детской больницы.
Голос секретаря звучала озадаченно.
- Говорит срочно. Соедините.
Через несколько секунд в трубке послышался усталый мужской голос.
- Боровиков? Хохлов беспокоит, Павел Семёнович. Извините, что отрываю, но тут такое дело… Ваш заместитель, Зотов, он сейчас у нас, с дочкой. Девочке совсем плохо, а он… В общем, он не в себе. Грозится застрелиться, если не соберём деньги на операцию. Может, приедете, поговорите с ним.
Боровиков почувствовал, как что-то холодное сжалось груди.
- Еду, прямо сейчас.
Детская областная больница представляла собой унылое здание сталинской постройки с облупившимся фасадом и потрескавшимися ступенями.
Внутри пахло хлоркой, лекарствами и безнадёжностью. Зотов сидел в коридоре перед реанимацией, ссутулившись, осунувшийся, с трёхдневной щетиной на щеках. Форменный китель был расстёгнут, галстук съехал набок.
- Максим Викторович! — тихо позвал Боровиков. Зотов поднял голову. Его глаза были красными, воспалёнными.
- А, Андрей Иванович! — безжизненно произнёс он.
- Главврач позвонил, значит.
- Что с Машей?
Боровиков присел рядом.
- Умирает, — просто ответил Зотов.
- Врачи сказали, счёт идёт на часы, нужна операция в Москве. Пятьдесят тысяч долларов.
Он произнёс эту сумму с каким-то отчаянным вызовом, словно ожидая возражения или насмешки. - Максим, я могу помочь.
Боровиков положил руку на плечо товарища.
- У меня есть сбережения, дача под Москвой.
- Бросьте, — горько усмехнулся Зотов.
- Ваша дача — это что, десять, пятнадцать тысяч? А нужно пятьдесят, и быстро!
Он помолчал, потом вдруг схватил Боровякова за руку.
- Помните Кречетова? Я виделся с ним вчера, он… он предложил деньги, все пятьдесят, и ещё на реабилитацию, только…
- Только…
Тихо спросил Боровяков, хотя уже знал ответ.
- Нужно убрать цыганку, — выдохнул Зотов, — спрятать куда-нибудь, в изолятор, в другую тюрьму. Всего на время, пока не закончится суд по его делу.
Боровяков медленно убрал руку с плеча Зотова.
- Вы понимаете, о чём просите, Максим Викторович?
- Понимаю, — с отчаянием в голосе произнёс Зотов.
- Понимаю. Но у меня нет выбора. У меня Машенька умирает, — он почти кричал теперь.
- Вы бы понимали, если бы у вас дети были. Я не могу смотреть, как она мучается.
Из палаты напротив выглянула медсестра, неодобрительно покачала головой. Зотов осёкся, сжал кулаки.
- Идёмте отсюда, — тихо сказал Боровиков. — Поговорим на воздухе.
Они вышли во внутренний дворик больницы. Маленький пятачок с двумя скамейками и чахлыми кустами сирени. Дождь прекратился, но небо оставалось низким, серым, давящим.
- Послушайте, Андрей Иванович… — Зотов говорил теперь тихо, но с отчаянной решимостью.
— Я прошу не для себя, для дочке. Ей всего двенадцать, вся жизнь впереди.
- А у Савельевой - так же тихо спросил Боровиков.
- У неё впереди только тюрьма. Из-за того, что она видит то, что невыгодно Кречетову…
- Да какая разница, - взорвался Зотов.
- Одна цыганка против жизни ребёнка, что тут выбирать?
Боровиков молчал, глядя куда-то мимо собеседника. Потом спросил.
- А если бы речь шла не о цыганке? Если бы Кречетов просил подставить кого-то другого, Зотов. Меня, - например.
- Не говорите глупостей, — Зотов нервно закурил, пряча глаза.
- Это совсем другое. Савельева и так под следствием, ей светит срок за мошенничество. А мы просто ускорим процесс и убережём других.
- От чего убережем? — Боровиков внимательно смотрел на Зотова.
- От правды?
Зотов затянулся, выпустил дым.
- Андрей Иванович, не губите меня, уберите цыганку и я молчу про ваше увлечение ею.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
- А не согласитесь, всё пойдёт наверх. И про то, как вы с ней наедине запираетесь, и про то, как дела в её пользу поворачиваете. Думаете, никто не видит?
Боровиков смотрел на своего заместителя с болью и жалостью.
- Вот, значит, как Максим. Шантаж.
- Не шантаж, а… выживание.
Зотов отвёл взгляд.
- Поймите, я на всё готов ради дочки.
- На всё. И вы бы тоже были, окажись на моём месте.
Боровиков поднялся.
- Мне жаль вашу дочь, Максим Викторович. Искренне жаль. Но то, что вы предлагаете…
- Что? — с вызовом спросил Зотов.
- Закрыть глаза на одну цыганку? Временно изолировать её от Кречетова? Да таких, как она, тысячи по стране в тюрьмах сидят. И что, небо на землю не упало же.
- Для меня упадёт, — тихо ответил Боровиков. Он повернулся и пошёл к выходу из больничного дворика. Зотов крикнул ему вслед.
- Андрей, подумайте ещё раз, речь идёт о жизни ребёнка.
Боровиков остановился, обернулся.
- Я найду деньги на операцию для Маши, обещаю. Но не такой ценой.
В "Золотом Льве" в этот час было немноголюдно. Кречетов сидел за своим обычным столиком в углу, потягивая виски со льдом. Когда в дырях появился Боровиков, на лице бизнесмена мелькнуло удивление, быстро сменившееся радушной улыбкой.
- Андрей Иванович, какая приятная неожиданность. Присаживайтесь, выпейте что-нибудь.
Боровиков сел напротив, от выпивки отказался.
- Я по делу, Олег Анатольевич, серьёзному.
- Всегда готов к серьёзным разговорам.
Кречетов сделал знак официанту, чтобы не подходил. Особенно к представителями закона.
- Зотов говорил с вами о дочери.
Боровиков не стал ходить вокруг да около.
- О деньгах на операцию.
Кречетов чуть прищурился.
- Было такое. Я человек не бедный, люблю помогать в безвыходных ситуациях. Особенно, когда речь идёт о детях.
- И какова цена вашей помощи?
Кречетов отпил виски, посмаковал.
- Сущий пустяк. Всего лишь небольшое административное решение. Перевести одну заключённую в изолятор, временно.
- Савельеву, - уточнил Боровиков.
- Именно, — кивнул Кречетов, — она, знаете ли, мешает нормальному ходу следствия, оказывает психологическое давление на свидетелей, смущает умы.
- И всего-то, — усмехнулся Боровиков, — а я думал, вы попросите закрыть ваше дело.
- Зачем же, — Кречетов развёл руками, — я законопослушный гражданин, пусть правосудие идёт своим чередом, просто без… лишних влияний.
Боровиков смотрел на собеседника с нескрываемым презрением.
- Вы сильно напуганы, Кречетов, настолько, что готовы платить пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы спрятать одну цыганку?
- Не напуган, а предусмотрителен, — улыбка Кречетова стала холодной.
- Эта Савельева — очень опасная особа. Она видит то, чего не видят другие. А иногда лучше, чтобы некоторые вещи оставались невидимыми, для всеобщего спокойствия.
Боровиков резко поднялся.
- Знаете, Олег Анатольевич, я тоже окажу вам услугу. Бесплатно. Совет. Начинайте готовиться к суду. Серьёзно готовиться. Потому что никто не будет прятать Савельеву, и она расскажет всё, что видит.
Кречетов тоже встал, уже без улыбки.
- Вы совершаете ошибку, полковник. Большую ошибку. Девочка Зотова умрёт, и это будет на вашей совести. А моё дело… Что ж, мы посмотрим, чьи аргументы окажется весомее в суде.
— Посмотрим, — кивнул Боровиков и вышел, не оборачиваясь.
продолжение