РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Работа в поле после появления Али приобрела новое, нервное состояние.
Петька словно подменили. Его вечные шутки теперь имели одну-единственную мишень и одну цель — обратить на себя внимание молодой бригадирши.
— Алевтина-а! — распевал он, нарочито коверкая её имя, пока они с Тёмой грузили сено на телегу. — Глазки-то у тебя, как у озёрной щуки, — хищные! Так и норовишь мою душонку выловить!
Аля, проверявшая учётные ведомости на другом конце луга, даже не оборачивалась. Только чуть заметнее выпрямляла спину.
— Петь, да заткнись ты, — ворчала одна из баб, Фёкла. — Чего девку смущаешь? Не видишь — человек дело делает!
— А я что, не дело делаю? — парировал Петька, но уже без прежнего веселья.
В его голосе появилась ноющая, назойливая нота.
— Я и дело делаю, и для красоты глазной стараюсь! Не то что наш Тёмыч-молчун.
Тот, гляди, только и умеет, что лошади на ухо шептать!- рассмеялся Петька, толкнув его в плечо.
Тёма лишь брови слегка приподнял, продолжая ловко укладывать пласты сена.
Но Петькина ревность, ранее размазанная на всех, теперь отразилась и на нём.
Он замечал, как Аля, объясняя что-то Тёме жестом (он быстро научился понимать её с полуслова), могла на секунду коснуться его руки, чтобы привлечь внимание.
Замечал, как Тёма, в свою очередь, смотрел на неё тем своим глубоким, немым взглядом, от которого девушка иногда слегка отводила глаза.
— Ох, и нравятся же тебе, поди, эти городские штучки, — язвил Петька уже напрямую, когда они оставались вдвоём.
— Чисто бельё, разговоры умные… Только зря, брат. Такая тебе не ровня. Она насквозь начальством пропитана.
Ей подавай такого же, с бумажками да с должностью.
Тёма не отвечал. Но внутри его что-то болезненно сжималось. Потому что в грубости Петьки была горькая правда.
На ферме, куда Тёму часто перекидывали на помощь, была совсем иная атмосфера.
Здесь пахло молоком, навозом и парным телячьим дыханием.
Бабы-доярки, вечные труженицы, приняли его как родного. Они не требовали слов.
— Темочка, голубчик, подержи-ка тёлочку, она норовистая, — говорила толстая, добрая Василиса.
Или:
— Ведёрко-то тяжёлое, снеси в молоканку, силёнки-то у тебя — хоть отбавляй!
Он молча помогал: чистил стойла, разносил тяжёлые вёдра с молоком, чинил сломанные кормушки.
Его молчание здесь было не недостатком, а достоинством — он не отвлекал от работы, не грубил, не сплетничал.
Они ласково называли его «наша рабочая лошадка» и в благодарность всегда оставляли для него крынку парного, ещё тёплого молока, густо сдобренного сливками.
Однажды вечером, когда Тёма уже вернулся и мылся у колодца, на пороге появилась Таська.
Лицо её было возбуждённым, в руках она держала книжку со сказками.
— Бабушка Дуня, можно к вам? Мама на посиделки ушла, а мне одной скучно!
— Заходи, заходи, касатка, — засуетилась старушка. — Как раз чайку на травках заварила.
Они уселись за стол.
Запах мяты, душицы и свежеиспечённых сушек витал в воздухе.
Таська, разгорячённая, сразу начала рассказывать про школу, про злую учительницу, про смешной случай с соседским гусём.
Баба Дуня кивала, подливая чай. Тёма сидел рядом, слушал.
Его присутствие было настолько естественным и ненавязчивым, что девочка, увлекаясь, обращалась и к нему:
— А ты, Тёма, представляешь? Он ей прямо в сумку залез!
Тёма улыбался, качал головой, его глаза добро смеялись.
Он ловил каждое её слово, каждую интонацию. В этой тёплой, безопасной атмосфере Таська расцвела.
Она болтала без умолку, и её взгляд всё чаще и чаще задерживался на Тёме. Не как на товарище по играм, а как-то иначе — теплее, застенчивее.
И тут, когда бабка Дуня отвернулась, чтобы подбросить поленьев в печь, Таська совершила необдуманный порыв.
Она быстро наклонилась к Тёме и, краснея до корней волос, чмокнула его в щёку.
— Ты… ты самый хороший, — прошептала она путано и отпрянула.
Для Тёмы мир на секунду остановился.
Щека горела там, где прикоснулись её мягкие, немного липкие от варенья губы.
Он не почувствовал ничего, кроме глубокого, леденящего испуга.
Это был не стыд, как тогда с Натальей. Это был панический ужас перед любой близостью, перед любым напоминанием о том, что он — мужчина, и что его молчание, его тихая доброта могут быть истолкованы как-то иначе.
Он отшатнулся так резко, что чуть не опрокинул табурет, и в его глазах мелькнула такая растерянная, детская боль, что у Таськи сразу навернулись слёзы.
— Я… я не хотела… — пробормотала она и, не выдержав, выбежала из избы.
С тех пор Тёма стал избегать её.
Если видел на улице — сворачивал в переулок.
На речку перестал ходить в их привычные места. Его мир, только-только начавший оттаивать, снова покрылся тонкой, но прочной коркой льда.
Таська же, обиженная и непонимающая, искала с ним встречи.
— Почему он? — жаловалась она бабе Дуне, чуть не плача. — Я же ничего плохого! Я его просто…
— Знаю, касатка, знаю, — вздыхала старуха, гладя её по голове.
— Да не тебе он, пойми. У него душа… она другим боем ранена. Ему сейчас не до девичьих поцелуев. Ему бы с самим собой разобраться.
Однажды ночью из дома Натальи снова донеслись крики.
Но на этот раз всё было иначе.
Голос Демьяна был не просто пьяным и злым, а исступлённо-жестоким. Слышался звук разбиваемой посуды, тяжёлые удары, и душераздирающий, животный вой Натальи, в котором было уже не просто страдание, а предсмертный ужас.
Тёма, спавший на сеновале, вскочил как ужаленный.
В его голове пронеслись картины из дровяника.
Но теперь он был не ребёнком у щели. Он был тем, кого уважали на ферме, кто одним движением останавливал норовистую лошадь.
Ярость, холодная и слепая, накрыла его с головой. Он спрыгнул вниз, даже не обуваясь, и побежал через огород.
Дверь в избу Натальи была заперта изнутри, но замок, старый и кривой, не выдержал удара его плеча.
Тёма ворвался внутрь. Картина была ужасной: Наталья лежала на полу в луже разлитой самогонки и осколков, её лицо было залито кровью из разбитого носа, а Демьян, стоя над ней, замахивался для нового удара тяжелённым чугунным утюгом.
Тёма не крикнул.
Он просто ринулся вперёду.
Первый удар, точный и сокрушительный, пришёлся Демьяну в солнечное сплетение.
Тот ахнул, выпустил утюг и сложился пополам.
Второй удар, в челюсть, отшвырнул его к печи.
И тут в Тёме что-то сорвалось. Вся накопленная годами боль, унижение, страх и ярость вырвались наружу.
Он набросился на Демьяна, который теперь был уже не грозным мужиком, а жалким, охнувшим от боли животным, и стал бить.
Молча, методично, с какой-то страшной, нечеловеческой силой. Кулаки, привыкшие к мягкому сену и тёплой шерсти лошади, стали каменными молотами.
— Темка! Хватит! Убьёшь! — это кричала уже Наталья, с трудом поднявшись на колени и пытаясь ухватить его за руку.
Её крик, полный уже не страха за себя, а страха за него, проник сквозь пелену ярости.
Тёма замер, тяжело дыша. Его кулаки были в крови. Демьян лежал без сознания, хрипло постанывая.
Тогда Наталья, забыв про собственную боль, поползла к нему. Не к Демьяну. К Тёме.
Она упала перед ним на колени, обхватила его ноги и зарыдала, прижимаясь окровавленным лицом к его голенищам.
— Спасибо… Родной… Прости… Ох, прости меня, окаянную… — её слова тонули в рыданиях. — Ты… ты один… один за меня…
Тёма стоял над ней, и ярость в нём медленно угасала, сменяясь чем-то тяжелее и сложнее.
Жалостью. Острой, пронзительной, смешанной с отвращением и усталостью.
Он видел перед собой не мучительницу, а сломленную, искалеченную жизнь.
Он молча наклонился, с силой разжал её пальцы, освободил свои ноги и, не глядя на Демьяна, вышел.
Он шёл по темному огороду, и его трясло — не от страха, а от адреналина и от этого нового, тяжкого груза жалости, который теперь лег ему на плечи вместе со всеми остальными.
На следующий день на работе Петька был необычно оживлён. Он подмигнул Тёме, отведя его в сторону.
— Ну что, брат-молчун, видел вчера нашу командиршу после работы? — он понизил голос до шёпота, полного глупой гордости.
— Провожал её я до околицы. А там, у старой ракиты… — Петька сделал многозначительную паузу, сверкнув глазами.
— Поцеловались мы, брат. И не раз. Говорит, я, мол, хоть и балагур, но парень надёжный, весёлый… Сердце, говорит, у тебя горячее.
Тёма слушал, и лицо его было каменным.
Но внутри, в самой глубине, где только вчера зародился тот сладкий и болезненный трепет, что-то оборвалось и тихо погасло.
Он просто кивнул Петьке, взял вилы и пошёл к недоделанной скирде.
Работал он в тот день с особой, почти механической яростью, вгоняя зубья вил в сено с такой силой, будто хотел проткнуть саму землю.
Она ему нравилась. Всего несколько дней, всего несколько украдкой взглядов — но этого хватило, чтобы в его глухую вселенную ворвался свет.
И вот этот свет оказался просто отражением Петькиной наглой ухмылки.
Он скирдовал сено, а перед глазами стояли её глаза — «цвета спелой черёмухи», умные и ясные.
И теперь к этому образу пристыковался другой — как она смеётся, глядя на развязного Петьку, как позволяет ему прикоснуться к себе там, «у старой ракиты».
Грусть, которая накрыла его, была тихой и взрослой. Не злоба, не зависть. Просто понимание.
Петька был прав. Такие, как Аля, выбирают своих. Говорящих. Весёлых. Уверенных. А он был всего лишь немым работягой с тёмным прошлым и грудью, полной невысказанных слов.
Он загнал вилы в сено до упора и замер, глядя в белесое полуденное небо. Дорога впереди снова казалась длинной, пыльной и очень, очень одинокой.
После той ночи, когда Тёма впервые за себя и за неё поднял руку, мир вокруг него и Натальи не перевернулся, но треснул по швам, обнажив сырую, болезненную изнанку их связи.
Демьяна нашли на рассвете соседи — выползшим в канаву, с разбитым лицом и сломанным рёбром.
Его, брезгливо волоча, отвезли в райцентр, и слух о том, что «Наталькин немой орёл мужика чуть не прикончил», пополз по хутору, обрастая невероятными подробностями.
Одни качали головами: «Зря. Теперь Демьян с милицией вернётся». Другие, особенно бабы, тихо одобряли: «Поделом сукину сыну. Молодец парень, по-мужски вступился».
Для Натальи же Тёма из вечной, живой укоризны превратился в нечто невообразимое — в спасителя.
И это новое чувство смешалось в ней со старым стыдом и страхом, создав взрывчатую, неловкую смесь.
Она перестала просто украдкой смотреть на него.
Теперь её взгляд, когда они пересекались в поле, был полон немой, рабской благодарности и какой-то жалкой надежды.
Она пыталась «загладить» — раз, когда бригада обедала, она, краснея до пятен на шее, сунула ему в руку свёрток с двумя яичными лепёшками, пока никто не видел.
Тёма взял, но не стал есть.
Отдал потом бабе Дуне на корм курам. Её попытки приблизиться наталкивались на его непроницаемую, ледяную стену.
С Таськой история приняла иной оборот.
Обида девочки, вспыхнувшая ярко и быстро, стала медленно тлеть, перерастая в тоску.
Она перестала сама приходить к бабе Дуне, но часто «случайно» оказывалась у колодца или на тропинке от поля в то время, когда Тёма возвращался с работы.
Видя его, она опускала глаза и молча проходила мимо, но вся её ссутулившаяся спинка кричала о невысказанном.
Бабка Дуня, видя это, решила вмешаться.
Однажды, когда Тёма чинил плетень, она подсела к нему на чурбак.
— Обиделась на тебя девчонка, соколик, — начала она без предисловий, набивая свою вечную кривую трубку. — Думает, ты её презираешь за тот дурацкий поцелуй.
Тёма отрицательно мотнул головой, его глаза выразили искреннее недоумение. Нет, не презираю.
— А чего ж бегаешь от неё, как чёрт от ладана? — прищурилась старуха. — Боишься?
Он замер. Боялся ли он? Да. Но не Таськи.
Он боялся того чувства, что её порыв пробудил в нём — паники, потери контроля, стремительного погружения в тёмные воды памяти.
Он показал руками на свой рот, потом на грудь, и сжал кулак у виска — не могу, там больно, страшно.
Баба Дуня долго смотрела на него, дымя трубкой.
— Понимаю. Рана глубокая. Но, соколик, рану одну другой не лечат. Таська-то — светлая.
Она тебя не тронет по-дурному. Иной раз молчаливое плечо рядом — лучшая отрада, чем все слова на свете. Подумай.
На следующий день, встретив Таську у колодца, Тёма не свернул.
Он остановился. Девочка замерла, глядя на него, как заяц на фонарь.
Он медленно подошёл, взял у неё из рук пустое ведро и, показав жестом подожди, начал качать воду. Наполнив, протянул ей.
Таська взяла, её пальцы слегка коснулись его.
— Спасибо, — прошептала она.
Он кивнул и пошёл своей дорогой. Не было улыбки, не было жестов.
Но был первый, крошечный шаг назад от края пропасти страха. Таська смотрела ему вслед, и в её глазах снова заблестели слёзы, но теперь — от облегчения.
На поле работа шла своим чередом. Аля по-прежнему была холодновата и недосягаема.
Петька после хвастливых признаний о «поцелуях у ракиты» стал держаться рядом с ней ещё навязчивее, как муха на мёде.
Он то и дело пытался что-то шепнуть ей на ухо, ловил её взгляд, громко смеялся её остротам (которые она отпускала редко и без особой веселости).
Тёма наблюдал за этим.
Его грусть не прошла, но затянулась плотной, рабочей мозолью.
Он обратил её в энергию. Если Аля, проверяя участок, говорила: «Здесь, на взгорке, нужно копны собрать в скирду поживее, дождь может зарядить», — Тёма, не дожидаясь указаний Петьке, брал вилы и шёл туда.
Он делал всё быстро, чётко, без суеты. Его немота в работе стала преимуществом — он не спорил, не переругивался, просто делал.
Однажды, когда внезапный шквалистый ветер стал раскидывать почти готовую скирду, именно Тёма, не крича и не суетясь, первым бросился её удерживать.
Он ловко втыкал вилы в основание, прижимая разлетающиеся пласты, подзывал жестом других.
Его спокойная решимость в критический момент подействовала лучше любых криков.
Аля, помогавшая рядом, вдруг сказала, откидывая мокрую прядь волос:
— Спасибо, Тёма. Вы — настоящая опора.
Она сказала это просто, по-деловому.
Но слово «опора», сказанное ею, отозвалось в нём горячим, смутным звоном. Он лишь кивнул, утыкаясь лицом в мокрое сено, чтобы скрыть внезапную дрожь в руках.
Петька, наблюдавший эту сцену, мрачно проворчал:
— Опора… да уж, немой столб, больше ничего.
Но в глазах Али, когда она смотрела на Тёму, упорно ворочающего тяжёлую солому, появилось нечто большее, чем просто уважение. Появилось любопытство. Кто он? Этот сильный, красивый парень, чьи глаза говорят так много, а губы хранят полное молчание? Что скрывается за этой стеной?
Ночные кошмары к Наталье не вернулись.
Но её дни теперь были отравлены другим. К ней вернулся Демьян.
Не как хозяин, а как тень, как призрак, напоминающий о поражении.
Он не смел приходить в дом, но появлялся на окраинах, у кабака.
Увидев её, он не кричал, а только смотрел — долгим, животным, полным немой угрозы взглядом.
И этого было достаточно, чтобы она вся сжималась в комок страха.
Она знала, что его унижение требует отмщения. И это ожидание, этот постоянный, липкий страх, был для неё хуже побоев.
Однажды вечером, когда Тёма возвращался с фермы, он увидел эту сцену.
Наталья, набрав воды у колодца, застыла, как вкопанная, увидев в конце улицы прислонившегося к плетню Демьяна.
Ведёрки выскользнули у неё из рук, вода разлилась.
Тёма остановился. Он видел, как она дрожит. В его душе, поверх жалости, поднялось знакомое, тёмное волнение ярости.
Он сделал шаг в сторону Демьяна. Тот, встретившись с его взглядом (а взгляд у Тёмы в такие моменты становился плоским, холодным и смертельно опасным, как лезвие косы), поспешно отпрянул и скрылся за углом.
Тёма подошёл к Наталье.
Молча поднял ведёрки, снова зачерпнул воды из колодца и поставил рядом с ней.
Она смотрела на него, и слёзы текли по её лицу беззвучно, как дождь по стеклу.
— Зачем ты… зачем ты тогда… не дал ему меня добить… — выдохнула она, и в её словах была не благодарность, а странная, извращённая мука вины и обречённости.
Тёма смотрел на неё. Потом медленно, очень чётко, поднял руку и ткнул пальцем себе в грудь, потом — в небо над хутором, и провёл рукой по горизонту. А потом тем же пальцем указал на неё и резко опустил руку вниз, к земле.
Я живой. Жизнь продолжается. И ты — часть этой жизни, хочешь ты того или нет.
Он не ждал, что она поймёт. Подхватил ведёрки и понёс их к её калитке.
Она покорно поплелась следом. Он оставил воду на крыльце и ушёл. В этот раз он не чувствовал ни ярости, ни даже жалости.
Только усталую ответственность за это сломанное существо, связанное с ним кровью и общим горем.
Прошли недели.
Осень заявила о себе холодными утрами и багрянцем на листьях.
Таська снова стала иногда заходить к бабе Дуне.
Она уже не пыталась целовать Тёму, но могла сесть рядом, когда он чинил что-то, и тихо рассказывать о своих делах.
Он слушал, кивал, иногда показывал ей что-то смешное — как кот гоняется за собственным хвостом или как две козы бабки Дуни устроили «бой» за самый вкусный пучок сена.
Между ними возник новый, хрупкий язык — язык тихого присутствия и маленьких, немых шуток.
На поле работа подходила к концу. Аля готовила отчёты к отъезду — её командировка заканчивалась.
Петька ходил за ней, как привязанный, но в его напоре появилась отчаянная нота — он чувствовал, что упускает что-то важное.
— Аля, может, в клуб сходишь напоследок? Танцы в субботу будут! — приставал он.
— Некогда, Петр, — сухо отвечала она. — Дело есть.
В последний её день на хуторе случилось нечто.
Тёма задерживался, допиливая последнюю ограду для телятника. Солнце уже село, в небе разгоралась вечерняя звезда.
Вдруг он услышал шаги. Это была Аля. Она шла, закутавшись в лёгкий платок, с тем самым блокнотом в руках.
— Тёма, — окликнула она его. Он обернулся. — Я завтра уезжаю.
Он кивнул, зная это.
Она помолчала, рассматривая его в сгущающихся сумерках. Потом сказала негромко, но очень чётко:
— Вы — удивительный работник. И, кажется, очень сильный человек. Жаль, что вы не говорите. Мне бы хотелось… узнать, о чём вы думаете.
Тёма стоял, не двигаясь.
Сердце билось где-то в горле. Он поднял руку, коснулся пальцами своего виска, потом широко развёл руки, охватывая и поле, и небо, и дальний лес. Мои мысли — обо всём этом. Они огромные.
Аля смотрела на его жест, и в её глазах, тех самых, «цвета спелой черёмухи», вспыхнуло понимание, а может, и что-то большее.
— Да, — тихо сказала она. — Я так и думала. Спасибо вам за всё. И… удачи.
Она чуть склонила голову, быстрым, решительным шагом повернулась и ушла, растворившись в синей мгле наступающей ночи.
Тёма долго стоял на том же месте. В груди у него было пусто и светло.
Она увидела. Не Петькину бахвальщину, не немоту как недостаток.
Она увидела силу и мысль. И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы та грусть, что грызла его изнутри, смягчилась и отступила, оставив после себя не боль, а тихую, светлую печаль — как по уходящему лету.
Он посмотрел на первую, яркую звезду на тёмном небе, глубоко вдохнул холодный, пахнущий дымом и прелой листвой воздух и пошёл домой.
К бабке Дуне, к тёплому свету в её окне, к простому ужину и тихому вечеру.
Дорога впереди по-прежнему была неясной. Но он шёл по ней уже не сломленным зверьком, а человеком. Молчаливым, раненным, но не сдавшимся. Человеком, у которого есть своя работа, своя честь и своя, пусть и немая, правда. А это уже было немало.
. Продолжение следует...
Глава 4.