Он остался гол как сокол. В прямом, юридическом смысле. Но чтобы понять, как высокий, ясноглазый красавец Сашка, душа нараспашку и баловень судьбы, дошел до такой жизни, нужно начать с самого начала.
В их семье существовал негласный культ Александра. Мать обожала своего первенца, видя в нем воплощение всех несбывшихся надежд. Он был самым умным, талантливым, добрым — это знала с детства и его младшая сестра Арина, хоть и была на семь лет моложе. Сашка никогда ничего не просил — всё приносилось ему на блюдечке с голубой каёмочкой. Любая его очередная «история» моментально мобилизовала все семейные ресурсы. Он же, щедрый и бесшабашный, с легкостью раздавал это «последнее» первому встречному. Мать жаловалась Арине: «Ну почему он ничего не ценит?» Не понимая простой истины: даром полученное ценится ровно настолько, насколько ценится дарящий.
Сашка жил одним днем, избегая ответственности, как огня. Его жизнь была яркой, пустой и бесцельной. Арина, в девятнадцать уже одинокая мать, с горьким сожалением наблюдала, как брат бездарно прожигает свой талант и красоту. Её собственная жизнь была суровой школой выживания.
И тогда случилось чудо. Рождение племянника словно перевернуло что-то в Сашке. Он нашел работу, стал помогать сестре. Потом в его жизни появилась Жанна — девушка из соседнего подъезда, знакомая со школьных лет. Он женился. Казалось, остепенился. Но старая натура давала о себе знать: гулянки, интрижки. Жанна терпела, оправдываясь перед свекровью: « Я ему всё прощаю!
Он для семьи делает больше иных верных мужей!»
Последней каплей стала рыжая бестия, оказавшаяся в их супружеской спальне. Жанна, с холодным достоинством, сказала: «Ты свободен. Уходи». Но Сашка не ушел. Он сделал нечто радикальное: разорвал все связи, а всё своё имущество — квартиру, машину — переписал на Жанну. Юридически он стал голым. Нищим. Но этим актом абсолютного доверия и покаяния он наконец-то заслужил её прощение. Они сохранили семью, родились дети. Каждая заработанная им копейка теперь шла в дом. Он работал на износ, искупая прошлое.
***
Именно в этот период новой, хрупкой чистоты его и подстерегло искушение. На работе, в солидной теперь конторе, появилась телефонистка Ирина. Мать-одиночка, ветреная, с тоской в глазах и цепкими руками. Она сразу выделила Александра из толпы инженеров — такого не спутаешь. И начала свою методичную, изматывающую осаду.
Сначала это были невинные просьбы помочь с компьютером, затянувшиеся чаепития в её кабинке. Потом — жалобы на протекающую крышу на старой даче. «Саш, ты же рукастый, не мог бы взглянуть? Совсем чуть-чуть, я и заплачу!» Он, уже научившийся говорить «нет», на этот раз согласился — из старой, неистребимой галантности.
Дача оказалась уединенным, полуразрушенным домиком на опушке. Июльский воздух был густым и сладким. Ирина, встретив его в простом ситцевом платье, суетилась, хвалила его доброту. А потом, пока он осматривал стропила на чердаке, будто случайно оступилась, зацепившись подолом за гвоздь. Ткань с неприличным треском поползла вниз. И вот она стояла перед ним в луче пыльного света — наглая, откровенная в своей наготе, с вызовом в глазах.
«Жарко очень, — прошептала она, не пытаясь прикрыться. — Прости за неудобство». Треугольник чёрных курчавых волос призывно поблёскивал на солнце.
В воздухе повисло напряженное молчание, густое, как смола. Сашка почувствовал, как старый, знакомый демон шевельнулся где-то внутри, предлагая забыться, утонуть в этой легкой, ни к чему не обязывающей страсти. Он стоял, сжимая в потной ладони ручку молотка, глядя не на женщину, а в черную дыру прогнившей кровли над головой. В этой дыре ему вдруг ясно увиделись лица Жанны, детей, сестры Арины с ее суровым, все понимающим взглядом. Он увидел себя прежнего — того, кто не устоял бы.
«Крыша здесь не главное, Ира, — сказал он глухо, отводя глаза и спускаясь вниз. — Ремонтировать бесполезно, стропила сгнили, менять нужно»!
Он ушел, оставив ее одну в полумраке дачного дома. Но осада не закончилась. Посыпались «случайные» встречи у метро, душераздирающие смс о одиночестве, «забытые» в его кабинете духи. Она была неутомима в своих выдумках, как отчаянный игрок, ставящий на кон последнее. Однажды, задержавшись на работе, он застал ее в своих апартаментах. Она сидела на его столе, покачивая босой ногой.
«Я ведь не прошу тебя жениться, Сашенька. Просто… немного тепла. Тебе же не жалко?»
Это было самым опасным — предложение украдкой, без последствий, без обязательств. Мир старой, легкой жизни дышал ему в спину. Он взял со стула свою сумочку и ключи от кабинета.
«Жалко, — ответил он тихо, но так, что каждое слово падало, как гвоздь. — Мне жалко себя, тебя и того дурака, которым я был. Я уже раздарил всё, что можно. Даже право на такие ошибки. Извини». Он решительно пошёл на выход.
На следующий день он написал заявление о переводе в другой филиал. Дорога стала на час длиннее, зарплата — чуть меньше. Но когда он возвращался вечером домой, где его ждали свет в окне и тихий голос Жанны: «Саша, это ты?», — он понимал, что приобрёл себе что-то гораздо более важное. Не просто спокойствие. А право смотреть в глаза тем, кого он, наконец, научился любить по-настоящему — не на словах, а делом, каждым своим поступком. Даже если это был поступок «отказа». Он, бывший «душа нараспашку», научился бережно закрывать дверь.
***