В свои сорок четыре Алла была уверена, что время ее не коснулось, а наоборот, открыло новые горизонты. Она все еще ловила восхищенные взгляды, фигура, несмотря на двоих детей, оставалась точёной. Казалось, весь мир у ее ног. Но этот мир ограничивался стенами вполне приличной квартиры, полученной мужем-военным.
Ее избранник, Степан, был на семь лет моложе – немногословный, коренастый, с обветренным лицом человека, знающего цену долгу и слову. Алла привела в их союз двенадцатилетнего сына от прошлых отношений; здесь же родилась Машенька. Живи да радуйся, как говорится. Но Аллу глодало недовольство. Деньги Степана – стабильные, но скромные – казались ей унизительной подачкой. "На твои деньги невозможно прожить! – выговаривала она ему, когда он, усталый, возвращался со службы. – Чем служить, становился бы коммерсантом! Зарабатывал бы!"
Степан качал головой, его взгляд был спокойный и усталый: "Успокойся, дорогая. Я делаю дело, которое знаю. Торговля – не мое. Вылечу в трубу, и тебя с детьми не смогу содержать даже так. Учись жить на то, что есть. Другие живут, и даже на море ездят. Больше доход будет – когда новое звание дадут. Не раньше".
Но Алла не хотела ждать. Ей нужно было все, и немедленно. Подарок на день рождения – компьютер – стал ее окном в мир иллюзий. Сайты знакомств затянули ее, как болото. В сорок четыре она искренне верила, что будет "нарасхват", особенно у щедрых иностранцев – турков, кавказцев. Ее красота, решила она, – товар, и продать его нужно как можно дороже. Любовь к Степану, если она и была, испарилась без следа. В суде, подавая на развод, она бросала: "Любовь прошла". Судья, женщина с усталыми глазами, удивленно подняла брови: "Истец, а работаете ли вы?" Ответ был ожидаем: "Нет, конечно!"
Машеньке тогда едва исполнилось семь. Степан ушел к матери, оставив большую квартиру бывшей и детям. Алименты платил исправно, немалые, плюс сам одевал дочь по сезону. Алле хватало. Работать? Зачем? Она с головой окунулась в поиск счастья за чужой счет.
Сначала был турок. Жгучий брюнет, сладкие речи лились, как мед: райская жизнь, любовь до гроба. Он торговал на базаре мандаринами и помидорами, наведываясь в Россию между поездками домой. Сидя в ее просторной квартире с панорамными окнами, он строил воздушные замки, а Алла слушала, затаив дыхание, видя в каждом его слове билет в роскошную жизнь. Его смущало лишь одно: "Почему "твой" дочка не называет меня папой?" – возмущался он, пытаясь усадить вырывавшуюся восьмилетнюю Машу на колени. Алла же подталкивала дочь: "Ну скажи, Машенька, папа!" Мечта о замужестве и переезде в Турцию затмевала все. Она свято верила, что он свободен.
Разрушилось все в одно мгновение. Во время сладкого разговора по скайпу, когда "жених-вдовец" посылал воздушные поцелуи из солнечной Турции, в кадре возникла разъярённая женщина с целым выводком черноголовых ребятишек. Ее крик, поток незнакомой, но абсолютно понятной ругани, обрушился на ловеласа. Алла замерла перед экраном, лицо побелело, как мел. Воздушные замки рухнули с оглушительным грохотом. Ее "рай" оказался чужим, многодетным адом.
Были потом и кавказец, и другие "товарищи". Старший сын жил в постоянном страхе, что мать приведет в дом очередного чужого дядю. Прошли годы. Десять лет. Маше – семнадцать. Она выросла, тонко чувствующей девушкой, крепко привязанной к отцу. Мать она осуждает за тот давний развод, за разрушенный семейный очаг. И сама Алла… В ее глазах, когда она видит дочь с отцом, или когда задумывается в тишине опустевшей квартиры, мелькает сожаление. Глухое, бесплодное. Поезд, как говорится, ушел. Скоро прекратятся алименты на Машу. На что жить? Вопрос повисает в воздухе. Работать она так и не научилась, да и не стремилась.
Степан же, обжегшись однажды на молоке, дует на воду. Он предпочитает одиночество, тишину и порядок своей холостяцкой жизни. Его сердце, отданное однажды с доверием, теперь надежно закрыто. Алла же осталась на берегу с пустыми руками, глядя, как уплывают ее несбыточные мечты, а реальная жизнь так и не стала ни роскошной, ни счастливой. Она ловила ветер, а поймала лишь одиночество.
***