Лида разрезала огурец вдоль и замерла с ножом в руке. Семена внутри были зеркальные, словно капельки ртути. Она провела пальцем по влажной мякоти и поднесла к носу. Пахло обычно — свежестью и лёгкой горчинкой. Но когда капля сока попала на губы, Лида почувствовала не вкус.
Она почувствовала одиночество.
Словно стоишь в шахте на глубине двух километров, и над головой только камень, а свет фонаря выхватывает твои руки, чужие и грубые; ты знаешь, что до конца смены ещё восемь часов, и никто не придёт. Ощущение длилось секунду, но Лида отшатнулась и выронила нож.
Огурец лежал на разделочной доске, безобидный и влажный. Лида потёрла виски — привычный жест, когда нужно собраться. Пальцы оставили мокрые следы на коже.
Она взяла планшет и открыла журнал наблюдений. Запись от вчерашнего дня: «Грядка 7, ряд 3. Корни проросли сквозь гидропонику в кристаллическую породу. Плоды деформированы, семена аномальные. Токсичных элементов не обнаружено. Аллергических реакций от сока на коже не выявлено». Ничего про вкус. Потому что она его ещё не пробовала.
Лида села на перевёрнутый ящик и уставилась на огурец. РБ-451, соляной астероид, колония в пятьдесят человек, три купола с оранжереями. Огурцы здесь росли нормально — до тех пор, пока не начали прорастать в камень.
Лида взяла другой огурец, отрезала тонкий ломтик, положила в рот и начала жевать.
Эйфория накрыла волной. Лида увидела лицо — молодое, смеющееся, с родинкой над губой — и почувствовала, как её собственное лицо растягивается в улыбке, которая не принадлежала ей. Чужие руки обнимали за талию, и сердце билось так, что хотелось кричать и плакать одновременно. Новая любовь. Не её. Чужая.
Когда видение отпустило, Лида обнаружила, что сидит на полу, прижав колени к груди. Слюна текла по подбородку. Она вытерла её рукавом и тяжело поднялась.
В столовой Лида налила себе кофе из термоса и села в дальний угол. Руки ещё подрагивали. Она сжала кружку обеими ладонями, чувствуя, как тепло растекается по пальцам.
— Коршунова, ты чего такая бледная? — Механик Костя подсел напротив, держа тарелку с кашей. — Опять бессонница?
— Что-то вроде.
— Таблетки пей. У меня есть хорошие, поделюсь.
— Спасибо, обойдусь.
Костя пожал плечами и принялся за еду. Лида смотрела, как он жуёт — методично, сосредоточенно. У него были крупные руки с обломанными ногтями и шрам через бровь. Когда он впервые прилетел на РБ-451, шрама не было.
— Слушай, — Лида наклонилась ближе. — Ты помнишь Рыжего Витьку? Который в третьем секторе работал.
— Шахтёра? Ну помню. Свалил месяца три назад, контракт закончился.
— Он был одиночкой?
— Ещё каким. Вечно угрюмый ходил. А что?
Лида покачала головой:
— Так, ерунда.
Она допила кофе и вышла. В коридоре пахло переработанным воздухом и смазкой. Лида прошла мимо жилых отсеков к техническому блоку, где хранились образцы породы. Нашла контейнер с маркировкой «Сектор 3, глубина 2 км» и открыла его. Внутри лежали куски серо-розового камня с теми же кристаллами.
Она взяла один осколок и поднесла к свету. Кристаллы мерцали, как живые.
«Записывают память», — подумала Лида. Звучало безумно. Но она только что прожила чужое одиночество и чужую любовь. И это было реальнее любого отчёта.
Через неделю вся колония знала про огурцы.
Лида пыталась держать находку в секрете, но Костя случайно зашёл в оранжерею во время очередного теста. Попробовал ломтик. Потом ещё один. Потом пришёл со своей девушкой Катей. Катя рассказала подругам.
К концу недели у Лиды выстроилась очередь.
— Дай тот, что с запахом моря, — просила агроном Настя, протягивая коробку конфет как плату.
— Мне где про секс, — ухмылялся инженер Николай.
Лида раздавала огурцы молча, делая пометки в журнале. Каждый плод был уникален. Один нёс в себе воспоминание о дожде на Земле — запах мокрой травы и стук капель по стеклу. Другой — о тёплом солнечном свете сквозь прикрытые веки. Третий — усталость после двойной смены, когда тело превращается в мешок с песком.
Люди менялись. Костя стал спокойнее, перестал материться через слово. Настя начала улыбаться. Николай ходил с отсутствующим видом, но перестал отпускать сальные шуточки.
Лида наблюдала и записывала. Огурцы стали валютой. Их обменивали на дополнительные пайки, на смены, на услуги. «Дам два огурца за починку душа». «Меняю воспоминание о концерте на что-нибудь весёлое». «Продам огурец с детством — дорого».
Колония превращалась в рынок чужих жизней.
Лида сидела в своей каюте и смотрела в иллюминатор. Снаружи была чернота, усыпанная звёздами. РБ-451 медленно вращался вокруг своей оси, и звёзды плыли по стеклу, как рыбы в аквариуме.
В дверь постучали. Один раз, негромко.
— Открыто.
Вошёл мужчина. Высокий, сутулый, с сединой на висках и глубокими морщинами у глаз. Он был одет в простую серую куртку и джинсы, но двигался как человек, привыкший к вниманию — плавно, экономно, держа дистанцию.
— Лида Коршунова? — голос был низкий, хрипловатый. — Меня зовут Андрей. Я слышал, у вас тут растут интересные вещи.
Лида обернулась и оценивающе посмотрела на него. Лицо показалось смутно знакомым, но она не могла вспомнить откуда.
— Вы турист?
— Что-то вроде. — Он прошёл к столу и сел, не спрашивая разрешения. — Можно посмотреть на ваши огурцы?
— Зачем?
— Любопытство. — Андрей улыбнулся уголком рта. — И профессиональный интерес.
— Какая профессия?
— Я работал с памятью. Долго. Слишком долго, наверное.
Лида встала, налила воды из графина в два стакана, поставила один перед Андреем. Он кивнул в благодарность, но пить не стал.
— Оранжерея в первом куполе. Приходите завтра утром. Только не говорите, что я разрешила.
— Спасибо. Вы устали.
Это не было вопросом. Лида хотела возразить, но вместо этого просто кивнула. Андрей вышел, закрыв дверь за собой без звука.
Утром Лида встретила его в оранжерее и показала огурцы.
— Они прорастают прямо в камень. Корни идут на два метра вглубь, иногда больше. Кристаллы в породе каким-то образом сохраняют... отпечатки. Эмоции, ощущения. А корни переводят их во вкус.
— Биодекодеры, — пробормотал Андрей. — Элегантно.
Он сорвал один огурец, покрутил в руках, понюхал. Потом надкусил, не спрашивая.
Лида смотрела, как его лицо меняется. Глаза расширились, дыхание стало глубже. Он стоял неподвижно около минуты, потом медленно опустился на колени прямо в грязь.
— Что вы увидели?
Андрей не ответил сразу. Он положил недоеденный огурец на землю и вытер рот тыльной стороны ладони.
— Девушку, — сказал он наконец. — Она смотрела на звёзды через иллюминатор и думала, что это дыры в небе, через которые просачивается свет. Она была счастлива. Просто... счастлива.
Лида присела рядом с ним.
— Это, наверно, Лена, она мне как-то рассказывала что-то похожее.
Они посидели молча, пока автоматический разбрызгиватель не включился, окропив их обоих холодной водой. Андрей усмехнулся и поднялся, протянув Лиде руку. Она приняла её и встала.
— Мне нужно поговорить с вами. Серьёзно поговорить.
— Пойдёмте в лабораторию.
В лаборатории пахло химикатами и землёй. Лида заварила чай в двух потрескавшихся кружках — здесь, на астероиде, керамика была роскошью. Андрей сел на высокий стул у стола, уставленного пробирками и планшетами.
— Вы знаете, кто я? — спросил он.
— Нет. Должна?
Андрей улыбнулся устало:
— Когда-то все знали. Андрей Репетилов. Режиссёр.
Лида замерла с кружкой у губ. Потом медленно поставила её на стол.
— Чёрт возьми. «Последний рассвет»? «Тени на воде»?
— И ещё дюжина других.
— Я... я смотрела «Тени» раз пять. Может, больше. Вы что, инкогнито сюда прилетели? Зачем?
— Затем.
Андрей достал из кармана планшет, разблокировал его и положил на стол экраном вверх. На экране был список — длинный, исписанный мелким шрифтом. Лида наклонилась ближе.
— Это... названия ваших фильмов?
— Это всё, что я создал. Каждый фильм, каждая серия, каждый короткий метр. Тридцать семь лет работы. — Андрей провёл пальцем по экрану. — И я хочу, чтобы люди забыли всё это.
Лида выпрямилась и отступила на шаг.
— Вы шутите.
— Нет. — Андрей посмотрел на неё, и в его глазах не было ни капли иронии. — Я хочу стереть память о моих фильмах. Полностью. У всех, кто их смотрел.
— Это невозможно.
— Возможно. С помощью ваших огурцов. С помощью кристаллов.
Лида села напротив него и потёрла виски.
— Поясните. Медленно.
Андрей говорил долго. Он рассказывал, как его фильмы стали линзой, через которую люди смотрят на мир. Как Всемирная Технологическая Ярмарка в Сирии обсуждалась через призму «Последнего рассвета». Как личные трагедии люди переживали, цитируя диалоги из «Теней на воде». Как его герои стали шаблонами, по которым миллиарды строили свои жизни.
— Я не хотел этого, — сказал Андрей, и его голос дрожал. — Я просто хотел рассказывать истории. А они превратились в... в тюрьму. Люди больше не видят реальность. Они видят мои фильмы.
— И вы думаете, что если стереть память, всё изменится?
— Я думаю, что они заслуживают шанс посмотреть на мир первичным взглядом. Без моих фильтров.
Лида встала, подошла к окну. За стеклом купола виднелся чёрный космос, холодный и безразличный.
— Вы знаете, что ваши фильмы спасают людей? — сказала она, не оборачиваясь. — После смерти матери я две недели не могла встать с кровати. Потом посмотрела «Тени на воде». Сцену, где героиня хоронит отца и говорит: «Я не знаю, как жить дальше, но я буду». Я встала. Я полетела сюда, на край космоса, потому что решила, что буду. Вы хотите отнять это?
— Я хочу вернуть вам вашу боль, — сказал Андрей тихо. — Вашу настоящую боль. Не мои слова.
Лида обернулась. Андрей смотрел на неё, и в его взгляде было что-то отчаянное и одновременно решительное.
— Вы одержимы.
— Да. Но я прав.
Лида закрыла глаза. Она думала о матери, о том, как держала её руку, когда та умирала. Думала о сцене из фильма, которая помогла ей подняться. Думала о том, что будет, если эта сцена исчезнет из памяти.
— Если я помогу вам, — сказала она, открывая глаза, — вы должны будете пройти через это первым. Сами стереть память о своих фильмах. Согласны?
Андрей задержал дыхание. Потом кивнул.
Подготовка заняла три дня. Лида оборудовала отдельную комнату прямо в оранжерее — установила палатку, стол и кресло. Принесла какое-то оборудование и теперь настраивала его.
— Как это работает?
— Я не уверена, что вообще работает. Я огурцами занимаюсь, а не мозгом. Но идея в следующем: вы будете вспоминать. Каждый фильм, каждую сцену, каждую эмоцию, связанную с ними. Я полагаю, кристаллы астероида как-то фиксируют наши воспоминания. Надеюсь, что чем ближе и интенсивнее, тем точнее фиксация. Потом я выращу огурцы.
— И если кто-то съест такой огурец...
— Он переживёт концентрированный опыт связи с вашими фильмами. Как передозировку. Сработает защитный механизм и мозг начнёт обходить всё, связанное с такой травмой. Воспоминания о фильмах не исчезнут полностью, но перестанут влиять на повседневную жизнь.
Андрей кивнул медленно.
— Звучит как пытка.
— Возможно, так и будет.
— Тогда начнём.
Андрей говорил. Он вспоминал.
— «Последний рассвет». Съёмки в пустыне. Актёр сломал ногу на второй день, пришлось переписывать сценарий. Я помню, как сидел в палатке и плакал от бессилия. Потом понял, что травма героя сделает историю сильнее. Это был первый раз, когда я использовал чужую боль для своего искусства. Не последний.
— «Тени на воде». Сцена на кладбище. Актриса не могла плакать. Я сказал ей вспомнить самое страшное событие в её жизни. Она вспомнила, как её мать пыталась покончить с собой. Заплакала. Дубль был идеальным. Я не извинился. Должен был, но не извинился.
Лида стиснула зубы. Она хотела прекратить эту исповедь, но не могла. Андрей продолжал.
Он вспоминал премьеры и скандалы. Миллиарды просмотров и попытки подражания. Письма благодарности и письма с угрозами. Всё это стекало в кристаллы под оранжереей, записываясь слой за слоем.
Через шесть часов Андрей открыл глаза. Лицо его было мокрым от пота и слёз.
— Достаточно? — спросил он хрипло.
— Увидим. — Лида глянула на аппаратуру, что-то записала. — Теперь нужно подождать. Неделю, может, больше.
Андрей кивнул и встал. Ноги его подкосились, и Лида поймала его под руку.
— Идите отдыхайте.
— Не могу. — Андрей покачал головой. — Просто не усну сейчас. Пройдёмся?
Они вышли из лаборатории и пошли по коридорам колонии. Люди смотрели на них с любопытством, но не подходили. Лида вела Андрея к жилому модулю, но помедлив, свернула к обзорной площадке — небольшому купольному залу с прозрачными стенами.
Там никого не было. Только звёзды.
Андрей подошёл к стене и прижался к ней лбом.
— Знаете, что самое страшное? — сказал он. — Я забуду всё это. Забуду, каково это — создавать. И не буду скучать, потому что не буду помнить.
Лида стояла рядом, глядя в космос.
— А вы уверены, что хотите забыть?
— Вы же сами сказали, что я должен. — Андрей усмехнулся. — Если прошу об этом других, я должен пройти первым.
— Это не ответ.
— Знаю.
Они стояли молча, пока автоматический свет не погас, оставив их в темноте, освещённой только звёздами.
Огурцы выросли за девять дней. Лида проверила их трижды. Семена были зеркальными, мякоть — почти прозрачной. Когда она разрезала первый плод, запаха не было. Только влага и тишина.
Она позвала Андрея.
Он пришёл, неся термос с чаем.
— Это они?
— Да. — Лида протянула ему огурец. — Я проверила токсичность на коже и губах, но ещё не тестировала вкус. Всё ещё хотите протестировать сначала на себе?
— Да. Я сам.
— Жуйте не меньше пятнадцати минут. Ни в коем случае не глотайте.
Андрей взял огурец, откусил. Жевал медленно, методично. Лида видела, как его лицо меняется — сначала удивление, потом страх, потом что-то похожее на экстаз или агонию, она не могла понять.
***
***
Андрей проглотил, прежде чем Лида успела вмешаться, откусил ещё. Потом сел на пол, прислонившись спиной к стене.
Лида присела рядом, вынула аптечку, методично вставила ампулу с антигистамином в инъектор.
— Что вы чувствуете?
— Всё сразу. — Андрей закрыл глаза. — Каждый фильм. Каждая сцена. Как будто смотрю их все одновременно на тысяче экранов. Это... больно.
Он замолчал. Дышал тяжело, рывками. Лида взяла его за руку. Пальцы были ледяными. Лида сделала укол. Вынула из аптечки шприц с адреналином, но Андрей жестом показал, что он в порядке.
Прошло двадцать минут. Полчаса. Час.
Наконец Андрей открыл глаза. Они были пустыми.
— Я не помню, — сказал он тихо. — Не помню ни одного кадра.
— Значит... сработало?
— Да. — Андрей посмотрел на свои руки, как будто видел их впервые. — Я знаю, что я снимал фильмы. Знаю, что они были важны. Но не помню, какие. Не помню, о чём они. Не помню лиц актёров. Ничего.
Он замолчал, потом вдруг рассмеялся — коротко, истерично.
— Знаете, что самое странное? Мне легче. Как будто сбросил рюкзак, который нёс всю жизнь. Я свободен.
Лида не ответила. Она смотрела на Андрея и думала, что он прав — он свободен. Но что-то в этой свободе пугало.
Через два дня Лида собрала первую партию для тестирования. Пять огурцов, аккуратно упакованных в контейнер. Она объявила в общем чате колонии:
«Есть новый сорт. Экспериментальный. Ищу добровольцев. Побочные эффекты неизвестны».
Пришло двенадцать человек. Лида выбрала пятерых — тех, кто говорил о фильмах Репетилова чаще других.
Костя был первым. Он съел огурец за три укуса, потом сел и ждал. Через пять минут встал, прошёлся по комнате, остановился.
— Коршунова, — сказал он медленно. — Я помню, что мы с Катей сошлись, разговорившись о каком-то фильме. Но не помню о каком. Вообще не помню.
— Это нормально. — Лида отвела взгляд.
— Нет, ты не понимаешь. — Константин потёр лицо ладонями. — Я помню, что сидел рядом с ней и думал: «Она улыбается так же, как героиня». А теперь не помню, какая героиня. Как будто часть себя забыл.
Он ушёл, не попрощавшись.
Остальные четверо прошли через то же самое. Настя забыла, почему выбрала профессию агронома — когда-то её вдохновил фильм о колонизации Марса, но какой именно, она уже не знала. Николай не мог вспомнить, что за мелодию он вечно насвистывал — она была из какого-то фильма, но какая и из какого, стёрлось.
Лида записывала всё в журнал, удивляясь собственному спокойствию.
Вечером к ней пришла Катя — девушка Кости, маленькая и злая.
— Что ты сделала с ним? Он сидит и смотрит в стену. Не ест, не спит.
— Он доброволец. Сам согласился.
— Ты не ответила на вопрос.
Лида встала, подошла к окну.
— Я стёрла часть его памяти. Ту часть, которая связана с чужими историями.
— И ты думаешь, это нормально? — Катя шагнула ближе. — Лезть в голову людям?
— Нормально? — голос Лиды дал петуха. — Тут огурцы растут прямо из камня! Внутри огурцов чужие воспоминания! Что тут вообще может быть нормально?
Катя замахнулась, но не ударила. Просто стояла с поднятой рукой, дрожа.
— Верни ему всё обратно.
— Не могу. — Лида повернулась к ней. — Никто не понимает, как это вообще работает.
Катя опустила руку и вышла. Дверь она не хлопнула — просто закрыла. Тихо.
Колония раскололась за неделю.
Одни требовали доступа к новым огурцам. «Я хочу забыть», — говорили они. «Хочу жить без чужих голосов в голове». Другие собирали подписи под петицией о запрете экспериментов. «Это преступление против личности», — писали они. «Против права помнить».
Лида не читала петиции. Она сидела в лаборатории и выращивала новые партии. Андрей помогал — поливал грядки, проверял датчики влажности. Он больше не говорил о фильмах. Вообще мало говорил.
Однажды вечером Лида застала его в оранжерее. Он стоял у грядки и плакал — беззвучно, только слёзы текли по щекам.
— Что случилось?
— Не знаю. — Андрей вытер лицо рукавом. — Просто... грустно. Не могу объяснить почему.
Лида подошла ближе и обняла его. Андрей прижался к ней, как ребёнок.
Через месяц Лида получила сообщение от Андрея. Он писал со своего терминала в жилом блоке:
«Лида, я хочу попробовать ещё раз. Обычный огурец. С чьей-нибудь памятью».
Она пришла к нему. Он открыл дверь, и она увидела, что он похудел. Скулы стали острее, глаза ввалились.
— Зачем?
— Я пуст. — Андрей сел на кровать. — Я стёр себя, и теперь там ничего нет. Никаких воспоминаний, которые имеют значение. Только пустота. Мне нужно что-то, даже если это чужое.
— Вы понимаете, что это замкнутый круг?
— Понимаю. Но у меня нет выбора.
Лида достала из кармана халата огурец — маленький, кривой, выращенный на дальней грядке. Протянула ему.
— Это память о книге. Кто-то читал её и был счастлив. Больше ничего не знаю.
Андрей взял огурец и съел его целиком, почти не жуя. Потом лёг на кровать и закрыл глаза. Лида сидела рядом, держа его за руку, пока он не уснул.
Лида вернулась в лабораторию глубокой ночью. Включила свет и увидела на столе планшет. Чужой. Она разблокировала его — пароля не было — и увидела сообщение:
«Коршунова, у вас есть выбор. Либо вы передаёте нам всю партию огурцов и технологию выращивания, либо мы забираем оранжереи силой. У вас сутки. "Мнемозина"».
Лида выключила планшет и села. В голове была странная пустота — как будто её собственную память стёрли, оставив только оболочку.
Она встала, подошла к терминалу и набрала сообщение Андрею:
«Нам нужно поговорить. Срочно».
— Кто-то узнал, — сказала Лида, протягивая планшет.
Андрей прочитал сообщение и усмехнулся.
— Конечно узнали. Вы думали, это останется секретом?
— Я думала, у нас будет больше времени.
— Времени никогда не бывает больше. — Андрей вернул планшет. — Что будете делать?
— Не знаю. — Лида провела рукой по давно не мытым волосам. — Отдать им технологию — значит дать оружие. Не отдать — они захватят колонию.
— Третий вариант?
— Уничтожить всё. Огурцы, записи.
Андрей медленно кивнул.
— А что с нами? Мы ведь будем помнить...
Лида посмотрела на него.
— Создадим партию, которая заблокирует наши воспоминания о технологии. Только для себя.
— И что, полагаете, больше никому не придёт в голову та же идея?
Лида молчала. Она думала о матери, о «Тенях на воде», о фразе, которая помогла ей встать с кровати. Если эта фраза исчезнет, но останется ощущение, что когда-то было что-то важное — достаточно ли этого?
— Я не знаю.
— Я тоже. — Андрей повернулся к ней. — Но это лучше, чем ничего. И лучше, чем позволить им превратить вашу находку в оружие.
Когда представители корпорации «Мнемозина» прибыли, Лида встретила их в оранжерее. Их было трое — двое мужчин в деловых костюмах и женщина с планшетом. Они осмотрели грядки, сделали несколько фотографий, взяли образцы.
— Это всё? — спросила женщина, нахмурившись.
— Всё, что осталось. Остальное пришлось уничтожить. Плесень.
Женщина посмотрела на неё долго, оценивающе. Потом кивнула.
— Мы возьмём образцы для анализа. Если они подойдут, мы оплатим патент. Если нет — у вас будут проблемы.
— Понимаю.
Они ушли. Лида осталась одна в оранжерее. Села на пол между грядками и закрыла лицо руками.
Андрей нашёл её через час. Сел рядом, не говоря ни слова. Они сидели, слушая тихое жужжание вентиляции и капанье воды из разбрызгивателей.
— Я съела один, — сказала Лида наконец. — Из первой партии.
— Зачем?
— Хотела понять, каково это. Потерять что-то важное. — Она опустила руки. — Я не помню фильм, который помог мне после смерти матери. Помню только, что он был. И что мне стало легче.
— Вам жаль?
— Не знаю. Вы ведь хотели, чтобы все забыли. Теперь, когда забыла я, вам жаль?
Они замолчали. Где-то в коридорах колонии играла музыка — старая земная песня, про дождь и расставание. Лида не знала названия, но мелодия показалась знакомой. Может, она слышала её раньше. Может, просто казалось.
Колония гудела: все говорили о спонсировании. Лида и Андрей вызвались помогать с готовкой праздничного обеда на всех.
Через месяц «Мнемозина» прислала группу захвата. Огурцы не подошли — эффект был слишком слабым и быстро сходил на нет. Никто не сопротивлялся, поэтому обошлось без жертв.
Через полгода безуспешных исследований колония вернулась к обычной жизни. Костя снова матерился, но как-то мягче. Настя перестала улыбаться, но не стала угрюмой. Интерес к фильмам Репетилова вырос, теперь все жители время от времени собирались на общие просмотры.
Андрей остался. Он устроился помощником в лабораторию, помогал с посевами и поливом. Иногда они сидели вместе в обзорной зоне и смотрели на звёзды. Не говорили ничего. Просто сидели.
Однажды Андрей спросил:
— Вы думаете, мы поступили правильно?
— Мы сделали, что смогли, чтобы устранить последствия.
— Это не ответ.
— Знаю.
Автор: Тём Гарипов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/71816-vkus-zabvenija.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: