Пролог: Старая пластинка и пустой зал
Порой вечерами я люблю приходить в пустые помещения. В тот вечер я заглянул в родной театр, где служил много лет. Спектакли давно отыграны, зрители разошлись, и сцена, залитая тусклым светом дежурных софитов, казалась больше, гулче. Пахло краской, старыми кулисами и тишиной. Я сел в партере, и мой взгляд упал на старую афишу в углу — спектакль «Мастер и Маргарита». Имена, набранные уже слегка выцветшими буквами, шевелили память. Любимов, Демидова, Высоцкий… Фарада. Несколько раз я сыграл в этой постановке с ним в один день: он был управдомом Босым, потом буфетчиком Соковым, а к концу вечера превращался в конферансье Бенгальского. Это была алхимия перевоплощения, доступная лишь избранным. И вот сейчас, в этой тишине, я представил его здесь, на сцене: маленького, верткого, с лицом, на котором в секунду могла смениться целая гамма чувств — от комической важности до грустного, почти вселенского недоумения. От него исходила особая энергия — энергия человека, который нашел себя наперекор всему и теперь знал этому настоящую цену. Его не стало в 2009-м, пятнадцать лет назад. Но стоит мне закрыть глаза, как этот зал снова наполняется смехом и аплодисментами, а из прошлого доносится хрипловатый голос, произносящий фразу, которую знала вся страна: «А зачем нам кузнец? Что я, лошадь что ли?» Смех, аплодисменты. Но что стоит за этим смехом? Я знаю — судьба. Такая же сложная, полная тихих драм и громких побед, как и у каждого из нас. И я хочу рассказать о ней не как летописец, а как свидетель, потому что его жизнь — это не просто биография артиста. Это рассказ о том, как человек, рожденный в самый канун нового года, сам стал подарком для миллионов.
Корни: Запах улицы и свет рампы
Детство Фарады (тогда еще Фердмана) началось на окраине Москвы, в селе Никольское, которое позже поглотил мегаполис. Это была та самая земля, где пахло не театральным гримом, а скорее, пылью проселочных дорог и свежескошенной травой. В коммунальной квартире на Сельскохозяйственной, которую на долгие годы он делил с семьей будущего московского градоначальника Владимира Ресина, жизнь текла по своим, простым и жестким законам. Он был обычным дворовым мальчишкой, чьей страстью был футбол — игра, которая учит чувствовать локти партнеров и противников, принимать мгновенные решения и всегда держать удар. Его мать, Ида Давыдовна, женщина с характером, окончившая фармацевтический техникум, пыталась привить сыну любовь к музыке. Но клавиши рояля казались ему скучными по сравнению с гулким ударом мяча о стену сарая. Впрочем, другая сцена уже манила его. На школьных елках он читал стихи, а в десятом классе сыграл Бобчинского (или Добчинского — сестра потом уже путалась) в «Ревизоре». Играл так убедительно, что его сестра Евгения, увидев сцену, где героя ударили дверью, всерьез испугалась за его разбитый нос — настолько искусно он был загримирован. Вот он, первый миг перевоплощения, первый испуг и восторг перед магией сцены. Но в семье лейтенанта Красной Армии Льва Соломоновича Фердмана о театральном вузе не могло быть и речи. Сын военного должен был стать военным. Такова была непреклонная родительская воля.
И он подчинился. Блестящий ученик, золотой медалист, подал документы в элитную Бронетанковую академию имени Сталина. Но тут судьба впервые показала ему свой карточный фокус: на медкомиссии у здорового, крепкого парня, спортсмена, обнаружили повышенное давление и вынесли вердикт — «не годен». Это был удар по самолюбию, горькая и несправедливая обида. От отчаяния, как он сам позже рассказывал, он сел в первый попавшийся трамвай и поехал поступать в первый попавшийся вуз. Им оказался легендарный Бауманский институт. По иронии судьбы, он оказался там едва ли не единственным принятым евреем. Даже сочинение ему «завалили», указав несуществующие ошибки, и лишь вмешательство матери, добившейся пересмотра в Министерстве, позволило ему остаться. Так страна получила не офицера, а будущего инженера-механика по котельным установкам — специальность, звучавшая почти как абсурдная шутка для этого живого, артистичного юноши.
Но театр не отпускал. Учеба в Бауманке запомнилась ему не логарифмами, а студенческими капустниками и самодеятельностью. А потом был призыв на Балтийский флот. Четыре года службы в Балтийске могли бы сломать другого, но не его. Там, в Доме офицеров, он играл моряка-анархиста в «Разломе», и для этой роли военный комендант лично разрешил ему носить длинные волосы — неслыханная вольность для советского матроса. Там же он возглавил эстрадную группу флота. Армейская жизнь, жесткая и дисциплинированная, стала для него не тюрьмой, а еще одной сценой, но сценой огромной, суровой, настоящей.
Вернувшись, он закончил институт и целых семь лет честно прорабатывал инженером в Министерстве энергетики. Представьте его: молодой специалист в казенном кабинете, среди чертежей и смет, а душа его уже давно парит где-то над подмостками студенческого театра «Наш дом» при МГУ, куда он бегал по вечерам. Это было уникальное место, где собрались будущие звезды: Геннадий Хазанов, Александр Филиппенко, Марк Розовский. Там, в атмосфере творческой свободы и интеллектуального бунтарства, оттачивался его редкий дар — дар органического, почти физиологического существования в роли. Он не играл — он жил на сцене. И когда студию закрыли партийные чиновники, испугавшиеся ее непокорного духа, путь назад, к котлам и чертежам, для него уже был отрезан. Он шагнул в Москонцерт, стал дипломантом конкурса артистов эстрады. А вскоре судьба послала ему приглашение, которое изменило все: писатель Эдуард Успенский позвал его в новую детскую передачу «АБВГДейка» играть грустного клоуна Сеню. Этот образ, проникновенный и лиричный, принес ему первую, настоящую народную любовь. Его лукавое, печальное лицо, казалось, было понятно каждому ребенку без слов. Это был успех, но успех тихий, домашний. Настоящая буря была еще впереди.
Вихрь призвания: От Сени до Маргадона
1972 год. На одну из репетиций в «Наш дом» пришел худой, с пронзительным взглядом человек — Юрий Любимов, главный режиссер Театра на Таганке. Он смотрел спектакли, искал новые лица, новую кровь для своего мятежного, поэтического театра. И он увидел Фараду. Увидел и пригласил в труппу, невзирая на полное отсутствие актерского образования. Для самого Семена Львовича это было чудом, о котором он и мечтать не смел. Таганка тогда была больше, чем театр. Это был культурный феномен, духовная скрепа для целого поколения. И вот он, инженер Фердман, оказался на одной сцене с Высоцким, Демидовой, Золотухиным.
Ему давали, как правило, роли второго плана, но какие это были роли! Второй Бог в «Добром человеке из Сезуана», второй могильщик в «Гамлете», три разных персонажа в «Мастере и Маргарите». Любимов ценил в нем редкую способность к импровизации и часто оставлял его находки в спектакле. Фарада существовал на сцене с какой-то животной, приземленной естественностью, контрастируя с высоким пафосом и метафоричностью любимовских постановок. Он был той самой «землей», без которой не бывает полета.
Примерно в то же время произошла забавная метаморфоза. На съемках фильма «Вперед, гвардейцы!» на «Таджикфильме» режиссерам не понравилась «неблагозвучная» фамилия Фердман для пионервожатого. «Придумайте что-нибудь», — сказали ему. Так, почти шутя, из созвучия с «микрофарадой» родился псевдоним Фарада, который позже стал его официальной фамилией. Казалось, вместе с фамилией он сбросил с себя что-то наносное, обрел новое, сценическое «я».
Но подлинная всесоюзная слава настигла его в кино, хотя главных ролей ему так и не доверили. Он стал королем эпизода, и каждый его выход на экран был подобен бриллианту, вставленному в оправу фильма. 1979 год подарил ему две культовые работы. В «Гараже» Эльдара Рязанова он — нервный, истеричный тромбонист, который кричит свою знаменитую фразу о том, «кто так строит», ставшую воплем всей советской действительности. А в «Том самом Мюнхгаузене» Марка Захарова он — Главнокомандующий, туповатый и оттого страшноватый бюрократ, который объявляет: «Сначала намечались торжества. Потом аресты. Потом решили совместить». В этой роли был гениальный сплав комического и трагического: он был смешон в своем тупом усердии и ужасен в своей абсолютной власти над судьбами.
Апофеозом стала «Формула любви» (1984) того же Захарова. Его Маргадон — авантюрист с тремя пожизненными заключениями, жулик и философ. И конечно, песня «Уно моменто», которую он исполнил дуэтом с Александром Абдуловым. Она в одночасье стала национальным хитом. Ее пели в пивных, поднимая кружки, ее насвистывали на улицах. Интересно, что сама песня была написана на псевдоитальянском, а ее текст студентка просто записала русскими буквами на слух. Цензоры, тщательно проверив текст, махнули рукой: «Ничего антигосударственного, просто глупость». Эта «глупость» сделала Фараду суперзвездой. Его теперь узнавали все. И он, уже немолодой, привыкший к труду и неустроенности, вдруг оказался на гребне бешеной популярности. Его стали приглашать на громкие концерты. Один из таких концертных «десантов» в Ригу в середине 80-х красочно описан его знакомым: Фарада, только что ставший невероятно популярным, робел перед тысячными толпами рабочих, кричавших ему «Уно моменто!», но выходил и давал им свою энергию, свой смех, получая за несколько дней фантастические по тем временем деньги, которые были так нужны семье. Он не страдал звездной болезнью. Михаил Боярский, сравнивая его с Юрием Никулиным, отмечал, что Фарада сохранил ту же редкую иронию и доброту. Слава для него была не целью, а скорее странным, немного неловким попутчиком на его главном пути — пути служения своему делу.
Именно в театре, в вихре репетиций и премьер, он встретил и свою главную любовь. Мария Полицеймако, яркая и талантливая актриса. Оба были несвободны, но чувство оказалось сильнее. Перед свадьбой он, уже дважды бывший женатым и считавший те браки случайными ошибками, поставил ей, как рассказывала сама Мария, почти ультиматум: «Родишь сына, тогда женюсь». Она обиделась, но в 1976 году, когда Фараде было уже за сорок, родился Миша. Актер носил его на руках из роддома, боясь «выронить или что-то повредить». Это было его позднее, выстраданное счастье, его крепкий семейный тыл. В семье царил патриархат, он был главой, но это было главенство любящего и ответственного человека.
Бремя и дар: Внутренняя кухня гения второго плана
Что же такое талант Фарады? Это не была школа МХАТа или щепкинская традиция. Это было что-то иное, врожденное, почти физиологическое. Марк Захаров, режиссер, подаривший ему лучшие кинороли, говорил, что Фарада умел с невероятной точностью воспроизводить «неудавшийся мозговой процесс». В этом определении — вся суть. Его герои были людьми, у которых мысль, сталкиваясь с непроницаемостью бытия, давала сбой, искривлялась, порождая абсурд. Он играл саму природу советского абсурда, но делал это не зло, а с грустной, почти отеческой усмешкой.
Его работа в театре была священнодействием. Режиссер использовал на репетициях систему фонариков: зеленый — хорошо, белый — плохо, красный — работаем до ночи. Для Фарады, человека дисциплинированного и преданного, красный свет был почти нормой. Он выкладывался полностью. В его скромной квартире на Садово-Черногряжской была крохотная комнатка, чуланчик, где он мог уединиться с бутылкой водки и сценарием. Там рождались его находки. Он не пил при матери, уважая ее, но творческий процесс для него часто был связан с этим внутренним, одиноким диалогом с ролью.
Он никогда не считал себя просто комиком. Он называл себя актером трагикомического амплуа. Взгляните на его лицо в кадре: большие, выразительные глаза, в которых даже в момент самого отчаянного кривляния читалась глубокая, неизбывная грусть. В последние годы жизни, как отмечали близкие, он стал поразительно похож на Чарли Чаплина — того же «маленького человека» перед лицом огромного и несправедливого мира.
Он был удивительно щедр как артист. Сцену в «Чародеях», где его Гость с юга выдает свои знаменитые четыре фразы, режиссер изначально видел как крошечный эпизод. Но Фарада так зарядил его своей энергетикой, так удачно импровизировал, что роль расширили. Он не боролся за экранное время, он просто отдавал себя без остатка, зная, что даже минута, прожитая им искренне, может стать незабываемой. Всего он сыграл более 130 ролей в кино, не получив ни одной главной. Но разве это важно? Он изменил саму ткань кинематографа, вплетая в нее золотые нити своих персонажей. Его реплики становились поговорками, его типаж — архетипом. Он служил искусству как монах, оставаясь при этом земным, грешным, очень живым человеком.
Человеческое, слишком человеческое: Цена смеха
А за смех, как известно, всегда приходится платить. Цену свою Фарада заплатил сполна, и счет предъявила ему жизнь. Проблемы с сердцем начались еще в конце 80-х. В 1988 году ему сделали серьезную операцию, установив искусственный клапан. Врачи строго-настрого запретили алкоголь и курение, предписали щадящий режим. Но как мог изменить себе человек, чья натура была огненной, а профессия — сумасшедшим марафоном? Он не мог бросить своих зрителей, не мог отказаться от встреч с друзьями, от глотка свободы, который давала ему рюмка в компании. Он продолжал жить в своем бешеном ритме: ранний подъем, прогулка с собакой, репетиции, концерты, вечерний спектакль. Он выжимал из себя все соки, будто чувствуя, что время отпущено ему в обрез.
Роковым ударом стала смерть в 2000 году его близкого друга, драматурга Григория Горина. Фарада перенес эту потерю катастрофически тяжело. Сильнейший стресс спровоцировал обширный инсульт. Последствия были ужасны: поражение мозга, нарушение речи, частичный паралич. Весельчак и балагур, душа любой компании, оказался прикован к постели и инвалидному креслу. Девять долгих лет длилась эта борьба. Сначала была надежда: он верил, что вернется на сцену, упорно занимался речевой и физической гимнастикой. Но дни шли, а прогресса почти не было. Отчаяние и ощущение собственной беспомощности иногда доводили его до слез. Были моменты, когда он, мучаясь, ставил жене ультиматум: не хотел больше жить. Близкие отговаривали его, поддерживали из последних сил. Мария и сын Михаил были его ангелами-хранителями.
Но судьба, казалось, испытывала его на прочность до конца. Он сломал шейку бедра, перенес несколько операций, а затем — повторный инсульт. Надежды таяли. Летом 2009 года семья, измотанная годами ухода, ненадолго уехала на море, чтобы передохнуть. Он остался один. И ушел тихо, 20 августа, будто не желая больше обременять собой самых дорогих людей. Ему было 75 лет.
Он ушел не как трагический герой. Его родные просили не делать из него такого. Он прожил счастливую жизнь, полную любимой работы, настоящей любви и народного признания. Он стал народным артистом России в 1999 году, почти на излете своей активной карьеры. Но главная его награда — это неизбывная память. Память, которая живет в каждом кадре, в каждой произнесенной им фразе.
Эхо: Измененный код и тихая грусть
Что он оставил после себя? Не просто фильмографию или список театральных ролей. Он оставил нам измененный культурный код. Он доказал, что величие может быть негромким, а гений — жить в эпизоде. Он показал, что смех может быть мудрым и сострадательным, а «маленький человек» — вовсе не маленький, а вселенский по своей глубине и силе духа.
Он был последним из могикан той эпохи, когда артист был больше, чем медийной персоной. Он был частью народного сознания. Его цитировали, не зная имени автора цитаты. Его типаж — чудаковатый, неунывающий, вечно попадающий впросак, но сохраняющий достоинство — стал архетипом русского интеллигента советской и постсоветской формации.
Его сын Михаил Полицеймако пошел по его стопам, стал известным актером. Растут внучки, которые танцуют и поют, продолжая творческую династию. Даже в Израиле, куда уехала его сестра, его внучатая племянница стала актрисой. Эхо его таланта расходится кругами по времени.
Но главное эхо — в нас. Когда в новогодние праздники по телевизору снова покажут «Чародеев» и на экране появится его Гость с юга с коробкой конфет «Мишка на севере», миллионы зрителей улыбнутся. Не громко, а тихо, про себя. Эта улыбка будет с легкой, светлой грустью. Грустью по тому времени, по той искренности, по тому особому чувству юмора, которое умело лечить душевные раны. Грустью по нему самому — Семену Фараде, гениальному мастеру второго плана, который оказался на первом месте в нашей памяти.
Я встаю с кресла в пустом зале. Темнота за окном сменилась первым сизым светом утра. Сцена теперь кажется не гулкой, а уютной, будто дремлющей. Я мысленно говорю ему «спасибо». За смех сквозь слезы. За урок стойкости. За то, что своим существованием он напоминал нам: жизнь, какой бы трудной она ни была, — это невероятное приключение, и прожить ее нужно с достоинством, трудолюбием и той самой, чуть печальной, но бесконечно доброй улыбкой. Его улыбкой.
И кажется, в тишине зала еще звучит, затихая, бессмертное: «Уно, уно, уно, уно моменто…» Мгновение. Одно короткое мгновение его гения длится уже много десятилетий. И, кажется, будет длиться вечно.