Июль 1985 года.
Охотское море. Рыболовецкий траулер «Находка» уходит от надвигающегося шторма, укрываясь в архипелаге Шантарских островов. Капитан принимает решение переждать разгул стихии в спокойных водах Тихой бухты. Чтобы пополнить запасы пресной воды, на берег высаживаются двое матросов. Углубившись в островную чащу, они внезапно замечают тонкую струйку дыма, вьющуюся между сосен.
Подкравшись ближе, они замирают, поражённые леденящим ужасом. У потухающего костра, неподвижный, как изваяние, сидит человек, облачённый в грубо сшитые звериные шкуры. Длинные, спутанные в колтуны волосы и борода почти скрывают лицо, обветренное и почерневшее до цвета старой коры. Сперва им показалось, что это медведь. Но существо повернуло голову — и матросы увидели глаза. Холодные, пустые, бездонные, словно у того, кто давно переступил порог смерти. Для всего мира этот человек семь лет числился мёртвым. Семь долгих лет его никто не искал.
Но он не был мёртв. Его звали Андрей Строев, и он был инженером-геологом. В сентябре 1978 года четверо мужчин вывезли его в открытое море и выбросили за борт, в ледяную пучину. Официальная версия гласила: несчастный случай, утопление. Но Андрей не утонул. Течение милостиво понесло его тело и вынесло на берег необитаемого острова, где ему суждено было в одиночестве выживать без еды, без инструментов, почти без надежды. Зимы раз за зимой испытывали его на грани голода и безумия, но он не сломался. Он держался за жизнь одной мыслью: если выживет, то вернётся. Найдёт каждого из тех четверых, кто его предал.
Вопрос не в том, как он выжил семь лет на острове. Вопрос в том, что он сделал с теми, кто оставил его умирать.
Весна 1976 года, Магаданская область. Геолого-разведочная партия номер двенадцать вела изыскания в глухой тайге, в поисках той самой, решающей точки — места рождения золота. В партию входили: Валерий Ржевский, 45 лет, опытный и замкнутый геолог; Борис Кречетов, 38 лет, жёсткий и немногословный; Григорий Шубин, 42 года, интеллигент в очках, кандидат наук; и водитель-механик Фёдор Бурцев, 35 лет, крепкий, с золотыми руками. В их слаженный коллектив влился новичок — Андрей Строев, 26 лет, только что получивший диплом, пылкий и верящий в советскую систему и честный труд.
Два года Андрей работал в партии добросовестно, вкладывая душу. Ржевский ценил таких работяг, но держал на расстоянии. У него был большой, тщательно оберегаемый секрет. Лето 1978 года. Экспедиция переместилась на новый, глухой участок. Шубин, беря пробы из ручья, обнаружил золото.
Месторождение было не просто удачным — оно было богатейшим. Ржевский собрал троих — Кречетова, Шубина и Бурцева — отдельно от всех и предложил находку скрыть. Он рисовал ясные картины: они станут миллионерами, если только будут молчать. Кречетов и Бурцев согласились почти сразу. Шубин колебался, бледнел, но в итоге кивнул. Андрей же начал замечать странности: скрытые взгляды, шёпот в стороне, ночные вылазки Шубина с пробами. Он понял: нашли что-то ценное и прячут от государства.
Август 1978 года.
Андрей, молодой и принципиальный, обнаружил вопиющие несостыковки в отчётах. К нему подошёл Валерий Ржевский, коллега и негласный лидер экспедиции. Долго, оценивающе смотрел на него, будто взвешивая на невидимых весах, а затем начал говорить. Говорил о плане, который может сделать их богачами, о золоте, которое достанется им, а не стране.
Андрей слушал с нарастающим изумлением и холодком в груди. Он осознавал: это не просто жульничество — это государственная измена, предательство всего, во что он верил.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Это преступление. Я не могу в этом участвовать.
Ржевский усмехнулся беззвучно.
— Подумай, Андрей. У тебя есть несколько дней.
Вечером того же дня Ржевский собрал тайный совет. Присутствовали Кречетов и Бурцев. Шубин стоял в стороне, лицо его было землистым.
— Он знает слишком много, — тихо начал Ржевский. — И своими принципами угробит всё.
— Значит, убрать, — холодно отрезал Кречетов.
— Без следов, — кивнул Ржевский. — Чтобы и искать не стали.
— В море, — хрипло предложил Бурцев. — На катере. Спишем на несчастный случай. Утонул.
Кречетов молча согласился. Шубин лишь болезненно сглотнул, понимая, что выбора у него нет. Он был уже в этой лодке.
Через несколько дней Ржевский с деланной легкостью предложил Андрею:
— Давай съездим на рыбалку, поговорим по-мужски. Может, всё ещё уладится.
Андрей, всё ещё надеясь на разум, согласился. В море вышли втроём: Ржевский, Кречетов и он. Когда берег скрылся из виду, на него набросились сзади. Удар по затылку, вспышка боли, темнота. Очнулся он уже со связанными за спиной руками, с кляпом во рту, в спасательном жилете. Над ним склонились силуэты двух мужчин.
— Прощай, идеалист, — прозвучал голос Ржевского.
Его перевалили через борт. Ледяная вода охватила тело, затопила сознание. Течение подхватило его и понесло прочь, на северо-восток. Он уже не боролся, отдавшись на волю стихии и судьбы. Но та же самая стихия, жестокая и милостивая одновременно, вынесла его на скалистый берег небольшого острова, где он и пришёл в себя.
Остров Большой Шантар, крупнейший в архипелаге, необитаемый. Сорок километров в длину, двадцать в ширину. Тайга, скалы, звери — и больше ничего. На этот берег, еле живой, выбросило Андрея. Переохлаждение сводило тело судорогами, губы посинели, сознание мутилось. Он пополз, не чувствуя ног, к тёмному силуэту леса, нашёл сухое место под раскидистой елью и провалился в беспамятство.
Очнулся он уже в вечерних сумерках. Он был жив, и это казалось невероятным. Верёвки на руках размокли и растянулись, ему удалось высвободиться. Выплюнув проклятую тряпку, он поднялся и огляделся. Остров. Деревья. Камни. Море. Ни души. И тогда понимание накрыло его, как ледяная волна. Его бросили здесь намеренно. Оставили умирать в одиночестве. Ржевский, Кречетов… они желали его смерти. Ярость, горькая и жгучая, вспыхнула в груди, перемешавшись с животным страхом. Как выжить? Нет еды. Нет инструментов. Нет огня. Одежда промёрзла насквозь. Ночь приближалась, а с ней и мороз. Нужно было действовать.
Он нашёл узкую расщелину в скалах, втиснулся в неё, стуча зубами. Снял куртку, выкрутил ледяную воду. Собрал сухой мох, хворост. Попытался добыть огонь трением — дрожащие, замёрзшие пальцы скользили, не слушались. Рассвет застал его всё ещё живым. Первые лучи солнца принесли крохи тепла. Нужно было думать. Первое — огонь. Без огня смерть. Он пытался снова и снова, стирая кожу в кровь. И наконец, появилась тончайшая струйка дыма, затем — робкий язычок пламени. Маленький, хрупкий, но это была его первая победа над безжалостным миром.
Потом был поиск еды. Он нашел кусты брусники и набросился на них, но кислые ягоды не утоляли голод, лишь разжигали его. Нашёл ручей с чистой, леденящей водой — напился. Нужно было укрытие. Расщелина — не жильё. Через два километра скитаний он наткнулся на полуразрушенную избушку, забытую, быть может, ещё охотниками прошлого века. Стены стояли, крыша протекала. Это был шанс. Две недели он, не щадя себя, латал своё новое жилище: конопатил стены мхом, крыл крышу корой и дёрном, расчищал заваленную печь. Избушка ожила. Но голод не отступал.
Ягоды кончились, грибов было мало. Осень наступала. Он сделал примитивные силки из остатков верёвок и стал ждать. Неделю — ничего. А потом попался заяц. Первое мясо. Он освежевал его острым камнем, жарил на костре и ел, рыча, как зверь, чувствуя, как сила по капле возвращается в тело.
Зима 1978-79 годов стала для него первой великой битвой. Ноябрь принёс снега и морозы, доходившие до двадцати градусов. Ветер с моря выл белугой, пробирая до самых костей. Андрей сидел в избушке, топил печь. Дрова кончались с пугающей быстротой, и он выходил в метель, на обледеневший берег, собирать выброшенные штормом коряги. Пальцы немели и чернели от обморожений, но он продолжал.
Одежда истлела, ботинки развалились. Он сшил себе обувь из заячьих шкур, утеплил куртку, став похожим на первобытного дикаря. Голод был его постоянным спутником. Он ел раз в два дня, худел, и его скелет проступал под кожей. Не раз ему казалось — всё, конец. Но он находил в себе силы. Вырубал во льду прорубь, ловил рыбу на крючки, выточенные из костей птиц.
Одиночество было страшнее голода и холода. Он начал разговаривать сам с собой, с деревьями за стеной, с морем, с камнями. Давал им имена, рассказывал о своей прошлой жизни, о мечтах. Он понимал, что медленно сходит с ума, но не мог остановить этот поток слов — единственное, что напоминало ему, что он ещё человек. По ночам ему являлись Ржевский и Кречетов. Они стояли в углу и смеялись беззвучно, а их голоса звучали у него в голове: «Ты умрёшь здесь, идеалист. Кости твои чайки растащат. Никто тебя не найдёт никогда». Он просыпался в холодном поту, кричал в темноту, сжимая кулаки: «Я выживу! Слышите? Выживу и найду вас! Клянусь!» Месть стала его единственной целью, светильником во тьме. Он вырезал на стене избушки четыре имени: Валерий Ржевский, Борис Кречетов, Григорий Шубин, Фёдор Бурцев. Каждый день, просыпаясь и засыпая, он смотрел на эту страшную икону и шептал: «Не забыть. Запомнить. Найти».
Весна 1979 года стала переломом. Он пережил свою первую зиму, и одно это было чудом. Когда снег начал таять, а воздух наполнился влажным теплом, в нём с новой силой зажглась воля к жизни. Он исследовал остров и на северном берегу обнаружил лежбище тюленей. Десятки туш, лениво греющихся на камнях, — настоящее богатство, источник мяса, жира, прочных шкур. Он научился охотиться, смастерив копьё с наконечником из заострённой кости. Подкрадывался, замирал, бил точно в шею. Тащил тяжёлую, скользкую тушу к избушке, где разделывал её. Мяса хватало надолго, жир он вытапливал и хранил в берестяных туесках. Из шкур шил новую одежду, становясь настоящим хозяином этого клочка земли.
Лето он посвятил заготовке ягод, рыбы и подготовке к новой зиме — теперь уже опытнее, умнее. Но надежда на спасение, та самая, что горела в первые месяцы, начала угасать. Иногда на горизонте появлялись дымки кораблей. Он впадал в исступление: бежал к воде, кричал, махал руками, разводил огромный костёр из сырого мха, дававший густой дым. Но корабли проплывали мимо, не замечая или не желая замечать этот забытый богом остров, лежащий в стороне от всех маршрутов. Андрей осознал: здесь он может провести годы. Десятилетия. Умереть. Но он не сдался. Его грызла и одновременно поддерживала одна мысль — месть.
Годы превратили Андрея Строева в дикое, первобытное существо. Борода, длинная и седая не по годам, спускалась ему на грудь. Волосы, свалявшиеся в колтуны, падали на плечи. Кожа, обожжённая солнцем, иссушенная ветром и солью, потемнела до черноты, покрылась глубокими трещинами и шрамами — отзвуками охоты, драк и падений. Он стал жилистым, сильным, невероятно выносливым. Его глаза утратили человеческое выражение — они стали холодными, пустыми, внимательными и безжалостными, как у хищника. Он почти разучился говорить вслух, забывая слова, и лишь иногда бормотал, как заклинание, те четыре имени. Он жил по законам зверя: с рассветом проверял ловушки, ловил рыбу в ручьях голыми руками, с молниеносной хваткой, летом собирал дары леса, зимой с безошибочным чутьем выслеживал тюленей. Жир тюленя был для него жизнью, теплом, силой.
Его избушка превратилась в крепость, утеплённую шкурами, с полом, устланным мягким мхом, с прочной дверью, подпертой бревном. Зимы стали страшной, монотонной рутиной. Проснуться, затопить печь, съесть кусок вяленого мяса, проверить силки, сидеть у огня и считать дни, делая ножом новую зарубку на бревне. Триста шестьдесят пять зарубок — прожитый год. Одиночество разъедало рассудок изнутри.
Он начал одушевлять предметы: печь стала для него «Машей», нары — «Ваней», старый котёл — «Петей». Голоса в голове были его единственной компанией. По ночам его не отпускали кошмары: он снова и снова тонул в ледяной воде, связанный, с кляпом во рту. Просыпался с криком, и в углу, в танцующих тенях от огня, ему чудилась фигура Ржевского, тихо смеющегося над ним. И тогда он стискивал зубы и шептал в темноту, глядя на истерзанные ладони: «Я вернусь. Я найду вас всех». Месть была не просто мыслью. Она была единственной нитью, связывающей его с миром людей. Единственной причиной не умереть.
Каждый день он вглядывался в четыре имени, вырезанные на стене, повторял их как сакральную мантру, как заклинание, связывающее его с прошлым. Валерий Ржевский, Борис Кречетов, Григорий Шубин, Фёдор Бурцев. В долгие вечера Андрей выстраивал планы мести, до мелочей, с ледяной точностью. Он представлял, как вернётся, найдёт Ржевского в его уютном кабинете, и скажет спокойно, почти беззвучно: «Я жив. Помнишь меня?» Он жаждал увидеть, как ужас, чистый и животный, затопит эти самодовольные глаза. А затем пришёл бы черёд остальных. Он ещё не решил, убьёт ли их своими руками или предаст суду, но был намерен найти каждого. Это было целью, светом в конце туннеля его личного ада.
Весной 1980 года он создал себе календарь, выцарапывая месяцы и числа на плоском прибрежном валуне. Метка за меткой, день за днём — чтобы не потерять счёт времени, чтобы помнить, что где-то там, за горизонтом, течёт обычная жизнь, которая продолжается без него. Жизнь, в которой Ржевский, считающий его мёртвым, живёт спокойно и сытно, глубоко заблуждаясь. Лето прошло в кропотливом, почти ритуальном труде. Андрей рыбачил, коптил улов, мастерил новые, более хитрые ловушки — звери на острове поумнели и обходили старые. Он охотился на птиц — чаек, бакланов, тупиков, собирал их яйца и выпаривал из морской воды соль, чтобы хоть как-то разнообразить свой скудный рацион. На развалинах старой метеостанции он нашёл ржавые, но ещё годные инструменты. Чинил их днями, а потом создал топор с крепкой, выверенной рукоятью. Это орудие стало настоящим богатством: теперь он мог рубить толстые брёвна и соорудил навес для дров. На острове шёл уже четвёртый год его заточения.
Однажды шторм выбросил на берег обломки лодки. В сердце Андрея вспыхнула дикая, почти невыносимая надежда. Идея построить плот и уплыть овладела им полностью. Неделю он собирал и подгонял доски, связывал их верёвками, свитыми из лыка и сушёных водорослей. Но когда конструкцию спустили на воду, она жалобно затрещала и разошлась по швам под его же весом. Хлипкое сооружение развалилось, как карточный домик. Андрей стоял по пояс в ледяной воде, смотря, как волны уносят его последнюю надежду на спасение. Он понял: на таком плоту ему не уплыть. От идеи пришлось отказаться, но не от надежды. Он продолжал верить, что однажды у самого горизонта появится дымок корабля, который заметит его и свернёт к берегу.
Весной 1983 года, на пятом году своего изгнания, он нашёл под прогнившей балкой обрывок газеты 1947 года. С жадностью начал читать — и ужаснулся. Буквы расплывались, слова не складывались в смыслы. Он забыл, как читать. Этот страх был страшнее голода. Он заставил себя упражняться каждый день, водя пальцем по выцветшим строчкам, бормоча слоги. Постепенно навык вернулся. Тогда он начал вести дневник на берестяных листах, выцарапывая события островной жизни тонким гвоздём. Потом нашёл пустую бутылку из-под портвейна. На клочке бересты он вывел своё имя, указал остров и отчаянную мольбу о помощи. Запечатав бутылку, он швырнул её в море, в вечную пучину, и долго смотрел, как её уносит течением. Надежда была призрачной, тонкой, как паутина, но она была.
Лето 1983 года прошло в привычных трудах, но мысли его всё чаще и мрачнее возвращались к одному — к мести. Прошло пять лет. Он представлял Ржевского, который, возможно, сейчас пьёт чай в уютной квартире, читает газету и абсолютно спокоен. Ненависть разгоралась в груди жарким, тлеющим углём. Андрей прорабатывал в воображении десятки сценариев их встречи, где Ржевский в итоге стоял на коленях, сломленный, или лежал мёртвый. Эти мысли были ядом и лекарством одновременно — они давали цель, смысл, ради которого стоило просыпаться.
В 1984 году, после шести лет абсолютного одиночества, он увидел на горизонте корабль. Большой, серый, военный. Сердце его заколотилось, как птица в клетке. Он развёл гигантский костёр, швырнул в него охапки сырой хвои — густой, чёрный, удушливый дым столбом взмыл в небо. И чудо — корабль заметил! Он изменил курс и медленно, величаво начал приближаться. Андрей не верил своим глазам, он уже готов был кричать от радости. Но когда до берега оставался километр, корабль вдруг остановился. Постоял минуту, развернулся и тем же неторопливым ходом стал уходить. Андрей обезумел. Он бежал вдоль кромки воды, кричал, хрипел, рвал на себе шкуры, махал горящей головнёй. Корабль растворился в морской дымке, не оставив ничего, кроме горького пепла на губах. Андрей рухнул на мокрый песок и зарыдал — впервые за все шесть лет. Слёзы были солёными и жгучими, как рана. Но потом он поднялся, вытер лицо ладонью, побрёл обратно в свою избушку. Подошёл к стене, потрогал шершавые буквы имён.
— Я вернусь, — прошипел он, и голос его звучал хрипло и страшно. — Слышите? Я вернусь и убью вас всех.
Через год, в июле 1985-го, уже совершенно одичавший, похожий на древнего духа леса, он пережил жестокий шторм. Когда ветер стих и тучи разошлись, он увидел на рейде рыболовецкий траулер, укрывавшийся от непогоды. Механически, почти без надежды, он развёл сигнальный костёр. И на этот раз его заметили. Вскоре он услышал — о, этот звук! — человеческие голоса, смех, а затем осторожные шаги по гальке. Два молодых матроса, высадившиеся за водой, замерли, увидев его. Их лица исказил чистый, первобытный ужас. Один бросился бежать к шлюпке, второй остался, не в силах оторвать взгляд от этого лохматого, заросшего существа в звериных шкурах.
Вскоре прибыл капитан с подмогой.
— Ты кто? Человек? — спросил капитан, не скрывая изумления.
Андрей попытался говорить, но голос предательски сорвался в хрип.
— Андрей… Строев. Семь лет… здесь.
Капитан, человек бывалый, только покачал головой, не веря. Тогда Андрей повёл его к избушке, показывая своё хозяйство: печь, нары, шкуры, берестяные туески с вяленой рыбой. И главное — стену с именами и зарубками. Капитан молча сосчитал их: две тысячи пятьсот пятьдесят три. Семь лет жизни в этих черточках.
— Как ты сюда попал? — спросил он наконец.
И Андрей рассказал. Коротко, обрывисто, о четырёх людях, о предательстве в открытом море, о ледяной воде и чудесном спасении. В тайнике под нарами он достал герметично запечатанную банку, а в ней — свой паспорт, давно отсыревший, но сохранившийся. Андрей не хотел уходить сразу. Этот остров стал и тюрьмой, и домом. Но в конце концов он кивнул, взял банку с документами и, выйдя, на прощание окинул взглядом свою избушку, скалу, лес. Прощай, Большой Шантар.
На траулере его встретили как призрака — с опаской, с любопытством, с жалостью. Капитан приказал накормить его и найти какую-никакую одежду. Андрей ел медленно, крошечными порциями, — желудок, отвыкший от нормальной пищи, бунтовал. Матросы, сначала стесняясь, а потом всё смелее, расспрашивали его. Он отвечал отрывочно: геологи, золото, отказ, предательство. Капитан записал его показания в судовой журнал, пообещав передать всё в соответствующие органы.
Через четыре дня траулер вошёл в порт Магадана. Андрея отвезли в больницу. Диагнозы врачей легли на бумагу сухим и беспощадным перечнем: крайнее истощение, цинга, последствия многократных обморожений, глубокое психическое расстройство. Но он был жив — и это было главным чудом. В больнице он провёл четыре долгих месяца, заново учась жить среди людей. Психиатр, внимательный мужчина в очках, выслушивал его историю.
— Месть… опасная мотивация, Андрей Михайлович. Нездоровая. Она разрушает того, кто мстит, — осторожно заметил он однажды.
Андрей усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что доктор отвёл взгляд.
— Нездоровая? Они хотели меня убить. Оставить умирать в ледяной воде. Я семь лет выживал там, в аду, питаясь чем придётся. А вы мне — о здоровой мотивации.
Милиция подняла пыльное дело 1978 года. Да, числится пропавшим без вести Строев Андрей Михайлович. Версия — утонул. Тело не найдено, дело закрыто. Ржевского, уже пенсионера, проживающего в Хабаровске, вызвали на допрос. Валерий Павлович вёл себя спокойно, даже слегка скучающе.
— Строев? Конечно, помню. Хороший парень. Трагедия… утонул тогда, в семьдесят восьмом. Жалко.
Следователь пристально посмотрел на него.
— А вы знаете, что он жив?
Ржевский побледнел так, что стал похож на мел. Глаза расширились, в них мелькнуло самое натуральное, неподдельное изумление.
— Что? Как… жив?
— Его нашли на необитаемом острове. Семь лет пробыл. Утверждает, что вы и Кречетов выбросили его за борт.
Ржевский закачал головой, собираясь с мыслями.
— Бред… Он, бедняга, сошёл с ума от одиночества. Галлюцинации. Ложные воспоминания. Такое бывает.
Кречетов, вызванный на допрос, вторил ему в том же духе: «Бред сумасшедшего». Шубин, когда к нему пришли, трясся так, что слышно было, как стучат его зубы. Говорил, что ничего не помнит, детали стёрлись. Бурцев мычал что-то невнятное, потупив взгляд. Следователь всё понял: слово одного, полубезумного робинзона, против слова четверых уважаемых, несговорчивых мужчин. Доказательств — ноль. Свидетелей — нет. Прошло семь лет. Дело закрыли вторично. Несчастный случай. Строев выжил чудом, но его обвинения — голословны.
В декабре 1985 года Андрея выписали. В справке значилось: «Трудоспособность ограничена. Рекомендовано диспансерное наблюдение у психиатра». Ему назначили скромную пенсию по инвалидности, которой хватало на угол в коммуналке на окраине Магадана и на скудное пропитание. Он жил тихо, как тень. Дни проводил в библиотеке, листая подшивки газет, по крупицам собирая информацию о четвёрке. Ржевский — на пенсии в Хабаровске, живёт явно не на пенсионные: большая квартира, машина. Кречетов — начальник склада на рыбозаводе, должность хлебная. Шубин преподаёт в институте. Бурцев — водитель в автопарке, запил. Андрей собирал сведения методично, без спешки. Семь лет он ждал на острове. Мог подождать и ещё.
В феврале 1986 года он начал действовать. Первым стал Бурцев — самый слабый, самый подавленный совестью. Простой мужик, чьи нервы, Андрей был уверен, давно истончились от страха и водки. Он выследил его распорядок досконально. Бурцев жил один, жена сбежала от его пьянства. Работал с восьми до шести. После работы неизменно заходил в магазинчик, брал бутылку и батон, шёл домой, на третий этаж старого, тёмного подъезда, где не горело ни одной лампочки.
В четверг Андрей ждал его на площадке между вторым и третьим этажом. Внизу послышались тяжёлые, заплетающиеся шаги, шуршание пакета. Бурцев, уже изрядно набравшийся, тяжело поднимался.
— Кто тут? — буркнул он, почуяв в темноте чьё-то присутствие.
Андрей сделал шаг из тени. Свет из грязного оконца упал на его лицо.
— Не здороваешься, Фёдор?
Бутылка с водкой выскользнула из рук Бурцева и разбилась с тоскливым звоном. Он прислонился к стене, глаза выкатились из орбит. Голос сорвался в фальцет.
— Ты… Кто ты? Чего надо?
— Не узнал? — Андрей усмехнулся беззвучно. — Семь лет назад ты помогал Ржевскому и Кречетову выкинуть меня в море. Думали, утону. Но я выжил, Фёдор. Семь лет на острове. И все эти годы думал только об одном: вернуться и найти вас. Каждого.
Бурцев побелел, как мел. Губы беззвучно шевелились.
— Строев… Ты… как?
— Выжил, — отрезал Андрей, делая шаг ближе. Бурцев вжался в стену. — Течение вынесло. Охотился на тюленей, ел мох, пил дождь. Зимой мёрз так, что кости трещали. Но выжил. Знаешь, что меня грело? Мысль о вас. О нашей встрече.
— Я не хотел! — выдохнул Бурцев, и слёзы брызнули из его глаз. — Это всё Ржевский! Кречетов исполнял! Я только катер… я не знал, что тебя…
— Знал, — холодно перебил Андрей. — Ты всё знал. Вы все знали. Вчетвером решили. Золото делили, а я стал помехой. И помеху убрали. Ты соучастник. Ты такой же убийца.
На следующий день тело Фёдора Бурцева нашли в подъезде. Милиция завела дело, версий было множество — от бытовухи до ограбления. Следов почти не осталось.
Андрей выждал месяц. Следующей целью стал Григорий Шубин. Интеллигент в очках, кандидат наук, читающий лекции в институте. Андрей выследил его, изучил маршрут. Подкараулил вечером у выхода из корпуса.
— Григорий Викторович, — тихо окликнул он.
Шубин обернулся. Увидел худое, страшное лицо с горящими глазами — и всё понял без слов. Он не стал бежать.
— Андрей… Жив… — простонал он.
— Жив, — подтвердил Андрей. — Благодаря вам.
— Я не хотел тебе зла! Клянусь! — Шубин залепетал, озираясь по сторонам. — Ржевский задумал, он всех запугал! Я боялся!
— Боялся, но молчал. Долю получал. А за мою долю решили меня убить.
— Возьми деньги! Всё, что есть! Я всё расскажу! — Шубин ухватился за его рукав.
Андрей грубо отстранил его.
— Выбор за тебой, Григорий. Или ты завтра же идёшь в милицию и рассказываешь всё. Про золото. Про план. Про то, как выбросили меня. Или я найду тебя, как нашёл Бурцева. Три дня.
Шубин стоял, поникнув, сломленный окончательно. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Андрей растворился в темноте. Через два дня Шубин, бледный как смерть, явился с повинной. Его признания, паника и страх раскололи дело. Началась новая волна допросов, очных ставок. Слово Ржевского и Кречетова уже не было монолитом.
Суд состоялся в начале 1987 года. Ржевский и Кречетов получили длительные сроки за хищение в особо крупных размерах, соучастие в покушении на убийство и дачу ложных показаний. Шубин, как активно сотрудничавший со следствием, отделался восемью годами. Андрей сидел в зале и смотрел, как их уводят. В его груди не было ликования, лишь ледяная, всепоглощающая пустота. Он ждал этого семь лет, но теперь, когда свершилось, не чувствовал ничего.
Он вышел из здания суда на холодный февральский воздух. Снег тихо падал, засыпая грязный асфальт. Он посмотрел на низкое серое небо и понял, что месть не вернула ему ни одного потерянного дня, не согрела душу. Он заплатил за неё собственной жизнью, превратившись в зверя. Цена была слишком высока. Он повернулся и пошёл, не зная куда, и снег тотчас начал заметать его следы.
Эпилог. 1990 год.
Советский Союз трещит по швам, унося в небытие целые эпохи. Золото с того злополучного месторождения так и не добыли — координаты его затерялись в архивной пыли. Ржевский скончался в колонии от обширного инфаркта. Кречетов ещё отбывает срок. Шубин, вышедший по амнистии, не выдержал груза прошлого и вскоре спился, пропав в подворотнях Магадана.
Андрей живёт тихо и незаметно. Работает ночным сторожем на заброшенном складе. Он одинок и молчалив. По ночам, в кромешной тишине, к нему возвращаются видения: рёв шторма, скрип льдин, тёплый свет печки в избушке и четыре имени, выжженные в памяти огнём. Семь лет, украденных у жизни, продолжают жить в нём, стали его частью.
Иногда, глядя на мутное окно, за которым мечется снег, он ловит себя на мысли: «А если бы согласился тогда? Взял бы долю, жил бы сейчас в тепле и достатке…» Но в глубине души он знает ответ: не смог бы. Не позволяла совесть — тот самый стержень, что не согнулся ни в ледяной воде, ни в голодные зимы. И вот цена этой совести: семь лет ада и сломанная, навсегда искалеченная жизнь.
Справедливость вроде бы восторжествовала. Злодеи наказаны. Но победителей в этой истории нет. Есть только выжившие — каждый со своим грузом боли и потерь. И главный вопрос, который Андрей носит в себе, как ту самую зарубку на сердце, остаётся без ответа: а стоило ли оно того?
#история #книга #рассказ #литература #выживание #одиночество #месть #драма #приключения #СССР #проза #чтение #триллер