Виктору было пятьдесят, и вся его жизнь проходила по безупречно выверенному маршруту: между университетской кафедрой и мамой.
Между строгими рядами студенческих аудиторий, где он был богом в области византийской нумизматики, и строгим взглядом матери за обеденным столом, где он был сыном. Между тишиной архивов и тишиной трёхкомнатной квартиры в сталинском доме, где время, казалось, остановилось в год, когда ушла жена.
Это был не брак — это была попытка прорыва. Елена, задорная аспирантка-филолог, была его личным бунтом. Мать оценила её одной фразой: «вертихвостка». Брак длился три года. Ровно до того дня, когда Елена, уставшая от бесконечных «мы должны спросить маму» и атмосферы музея восковых фигур, ушла, прихватив с собой их дочь Виолетту. Тогда ей было два.
Виктор не боролся. Потому что в глубине души мать была права: Елена была «вертихвостка». А он и его мир — фундаментальны, неподвижны и требуют тишины. Его раскаяние приняло форму ежемесячных, щедрых и абсолютно безличных переводов. Это был его способ остаться отцом: финансовая функция.
С Леттой, а так теперь называла себя его дочь, он виделся от случая к случаю. Эти встречи были похожи на экзамен с заранее известной неудачной оценкой. Она росла стремительно и чуждо: слушала громкую музыку, красила волосы в синий, смеялась слишком резко. В её глазах он читал не детскую обиду, а холодное, взрослое презрение. Презрение к его слабости, к его «цеплянию» за бабушкину юбку, к его миру, где самой живой вещью была пыль на переплётах книг.
Когда Летте исполнилось шестнадцать, она прислала ему единственное сообщение: «Прекрати слать деньги. Мне не нужно от тебя ничего. И не пиши мне больше. У меня есть отец». Имелся в виду отчим, который водил её на концерты и, как выяснилось, учил кататься на велосипеде.
Это был приговор. И Виктор с облегчением его принял. Теперь всё вставало на свои места. Его мир снова стал герметичным: мама и Византия. Всё остальное — шум, ветер, непредсказуемая и болезненная жизнь — оставалось за бортом.
Его одиночество было особенным. Оно не горело, как у Игоря, и не тлело, как у Ольги. Оно было академическим. Он изучал его, как исследует упадок империи: системно, с опорой на источники (воспоминания), констатируя причинно-следственные связи. «Причина кризиса: слабость императорской власти перед патриархом (матерью). Следствие: потеря провинций (семьи)». Всё было ясно, логично и безнадёжно.
Иногда, сидя с мамой перед телевизором, он ловил себя на мысли, что их союз — самый прочный и неубиваемый в его жизни. Это не была любовь. Это был симбиоз тихой, взаимной вины. Она винила себя, что не уберегла его от «той женщины», и потому опекала вдвойне. Он винил себя за то, что не смог быть мужем и отцом, и расплачивался за это пожизненным сыновним дежурством.
Его счастье, если это можно было так назвать, было счастьем отсутствия. Отсутствия скандалов, неожиданностей, риска. Отсутствия требований любить и быть любимым по-настоящему, а не по должности. Его мир лежал между кафедрой и диваном матери, и он давно перестал замечать, что эти две точки — крайние границы его клетки.
А шестнадцатилетняя Виолетта где-то там, во внешнем, шумном мире, заклеивала в своем свидетельстве о рождении графу «отец» стикером с надписью «Мёртв». И в каком-то смысле, для неё он и был мёртв. А для него самого — он был не жив и не мёртв. Он был на сохранении. Как редкая монета в стеклянной витрине: ценная, изученная до мельчайших деталей и навсегда лишённая возможности быть в
#психология #психологияотношений #судьба #отцыидети