Начало рассказа
Глава 5. Контрапункт
Утро было серым и тихим. Нина проснулась в шесть — по привычке, хотя спала часа три, не больше.
Витька уже ушёл. На кухонном столе записка: «Поехал в консерваторию. Поговорим вечером». Почерк корявый, торопливый. Раньше он писал красиво — учили в музыкальной школе, ещё в детстве. Когда разучился?
Нина смяла записку, выбросила в ведро. Потом достала, разгладила, положила на стол. Зачем — сама не знала.
Телефон показывал три пропущенных от Катьки. И одно сообщение от Андрея: «Как ты? Если нужно поговорить — я на месте».
Она не ответила ни тому, ни другому. Сварила кофе, выпила стоя у окна. За стеклом — двор, детская площадка, голые деревья. Октябрь подбирался к концу, листья почти облетели. Скоро зима.
Пятьдесят четыре года. Большая часть жизни — позади. А впереди — что?
* * *
В школу она пришла к девяти. Маша уже ждала у кабинета — нервная, бледная.
— Нина Сергеевна, я всю ночь не спала. Через две недели конкурс, а я…
— Стоп. — Нина открыла дверь, впустила девочку. — Сядь. Дыши. Рассказывай.
Маша плюхнулась на стул.
— Мне кажется, я не смогу. Там будут такие… из Москвы, из Питера. А я — кто? Из областной музыкалки. Они меня засмеют.
— Кто тебе такое сказал?
— Никто. Сама понимаю.
Нина села рядом. Взяла девочку за руку — холодная, мокрая.
— Маш, послушай. Я в твоём возрасте тоже думала, что ничего не получится. Что все вокруг лучше. Талантливее. Достойнее. Знаешь, что мне сказала моя учительница?
— Что?
— Что голос — это не про «лучше» или «хуже». Голос — это про честность. Если ты поёшь честно, от сердца — тебя услышат. А если врёшь — хоть тресни, никакая техника не спасёт.
Маша шмыгнула носом.
— А вы честно пели?
Нина замолчала. Вопрос ударил неожиданно — туда, где болело.
— Пела. Пока пела. — Она встала. — Ладно. Давай работать. Андрей Михалыч сегодня придёт позже, так что начнём без аккомпанемента. Распевка.
Маша встала к роялю. Нина ударила ноту — «до» первой октавы.
— Поехали.
* * *
Андрей появился через час. Тихо вошёл, сел за рояль, кивнул Нине — как обычно. Будто не было ночного разговора, вина, признания.
Но что-то изменилось. Нина чувствовала его присутствие иначе — острее, ближе. Замечала, как он поворачивает голову, как двигаются пальцы по клавишам, как иногда смотрит на неё — быстро, исподлобья.
Тридцать лет молчал. Тридцать лет работал рядом. А она — не видела.
— Маша, достаточно на сегодня. — Нина хлопнула в ладоши. — Молодец. До пятницы.
Девочка выскочила. Они остались вдвоём.
— Ты мне не ответила, — сказал Андрей, не глядя. Перебирал клавиши — тихо, без мелодии.
— Не знала, что писать.
— Понятно.
Пауза. Он закрыл крышку рояля.
— Нина, я не хочу, чтобы ты думала… Ну, после вчерашнего. Я не претендую. Не жду ничего. Просто хотел, чтобы ты знала — ты не одна. Вот и всё.
— Андрей…
— Не надо. — Он поднял руку. — Не сейчас. У тебя и без меня проблем хватает. Разберёшься с Виктором — тогда поговорим. Если захочешь.
Он встал и вышел. Нина смотрела на закрытую дверь.
Если захочешь. А она хотела? Она вообще понимала, чего хочет?
* * *
После уроков Нина задержалась — проверяла тетради. Из коридора донёсся шум — голоса, один громкий, другой тихий.
Она выглянула.
Андрей стоял у стены, а напротив — девочка лет шестнадцати. Худенькая, в чёрном, волосы закрывают лицо. Соня — дочь Андрея. Нина видела её пару раз, когда та приходила к отцу на работу.
— Ты не имеешь права! — кричала Соня. — Это моё! Личное!
— Я твой отец. Я имею право знать, с кем ты переписываешься.
— С кем хочу, с тем и переписываюсь! Тебе-то что? Тебе вообще на всё плевать!
— Соня…
— Отстань от меня!
Девочка рванула к выходу. Андрей дёрнулся следом, но остановился. Увидел Нину.
— Извини. — Лицо у него было серое, осунувшееся. — Семейное.
— Что случилось?
Он помолчал. Потом махнул рукой — а, всё равно.
— Нашёл у неё переписку. С каким-то мужиком из интернета. Ей шестнадцать, ему — чёрт знает сколько. Она фотки ему шлёт. Не голые, слава богу, но… — Он потёр лицо. — Я не знаю, что делать. Она меня ненавидит. Считает, что я виноват в смерти матери.
— Почему?
— Лена… жена… она болела. Рак. На последней стадии отказалась от химии. Сказала — хватит, устала. Хочу уйти человеком, а не развалиной. Я согласился. Может, зря. Может, надо было настоять. Но она просила…
Он замолчал. Нина подошла ближе.
— Соня знает?
— Нет. Лена просила не говорить. Хотела, чтобы дочь запомнила её сильной. А Сонька думает, что я не стал её лечить. Что сдался. Что мне было плевать.
— Андрей, ей нужно знать правду.
— Я обещал Лене.
— Лены нет. А Соня — есть. И она разрушает себя этой ненавистью.
Он посмотрел на неё — долго, тяжело.
— Ты права. Наверное. Но я не могу. Не сейчас.
— Тогда когда?
Он не ответил. Ушёл — плечи опущены, шаг тяжёлый.
Нина смотрела вслед. У каждого своя боль. У каждого свои ошибки. И каждый думает, что его ноша — самая тяжёлая.
* * *
Витька вернулся в восемь. Молча прошёл на кухню, сел за стол.
Нина поставила перед ним тарелку с ужином — котлеты, пюре. Как обычно. Как каждый вечер последние десять лет.
— Спасибо.
— Не за что.
Он ел. Она сидела напротив, пила чай.
— Регина звонила, — сказал он, не поднимая глаз.
— Знаю. Она и мне написала.
— Она… мы закончили.
— Знаю.
Он отложил вилку.
— И что ты чувствуешь?
— Не знаю. — Нина пожала плечами. — Наверное, должна радоваться. Или злорадствовать. А я ничего не чувствую.
— Ничего?
— Пустоту.
Витька кивнул. Будто понял.
— Я тоже. — Он помолчал. — Нина, я много думал сегодня. Про нас. Про то, что сказал вчера. Я был жесток.
— Ты был честен.
— Это не одно и то же?
— Нет. Можно быть честным и добрым одновременно. Ты выбрал честность и жестокость.
Он принял удар молча. Не оправдывался.
— Я не знаю, можем ли мы это исправить, — сказал он. — Двадцать восемь лет. Столько всего накопилось. Обид, молчания, недоговорённого. Может, уже поздно.
— Может.
— Ты хочешь попробовать?
Нина смотрела на него. На человека, с которым прожила тридцать лет. Которого любила — когда-то, давно. Которого ненавидела — тихо, по капле. Которого не знала — толком, по-настоящему.
— Не знаю, Вить. Честно — не знаю.
Он кивнул. Встал, убрал тарелку в раковину.
— Я посплю ещё на диване. Пока ты не решишь.
— Хорошо.
Он ушёл в гостиную. Нина осталась на кухне, глядя в окно.
Хочет ли она попробовать? Двадцать восемь лет — это много. Это целая жизнь. Выбросить — страшно. Но и тащить дальше — невозможно.
Телефон зазвонил. Неизвестный номер.
— Алло?
— Нина Сергеевна? — Голос женский, молодой. Знакомый. — Это Регина. Можно к вам приехать? Мне нужно… Мне очень нужно с вами поговорить. Пожалуйста.
* * *
Регина стояла на пороге — без макияжа, в мятой куртке, глаза красные.
— Простите, что так поздно. Я не знала, куда ещё…
— Заходи.
Нина впустила её на кухню. Витька выглянул из гостиной — увидел Регину, застыл.
— Что ты тут делаешь?
— Витя, иди к себе, — сказала Нина. — Мы поговорим. Вдвоём.
Он хотел возразить — она видела по лицу. Но промолчал. Ушёл.
Регина села за стол. Руки тряслись.
— Нина Сергеевна, я должна вам кое-что сказать. — Она подняла глаза. — Я ему врала. Виктору Павловичу. Всё это время.
— В чём врала?
— Я его не люблю. Никогда не любила. — Голос дрогнул. — Я его использовала. Ради связей, ради карьеры. Он знает людей в Москве, в Питере. Продюсеров, директоров театров. Я думала — если буду рядом, он поможет. Выведет на большую сцену.
Нина молчала.
— Но потом… — Регина всхлипнула. — Потом я увидела, как он на меня смотрит. Как на спасение. Как на последний шанс. И мне стало плохо. Потому что я не спасение. Я — обман. Пустышка.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что вы — единственный человек, который когда-то поверил в меня бескорыстно. Без выгоды. Просто так. — Регина вытерла слёзы. — И я вас предала. Самым мерзким способом. И теперь не могу с этим жить.
Нина смотрела на неё. На девочку, которую вырастила. Которой покупала ноты и платья. Которая выросла — и украла её мужа.
Она должна была ненавидеть. Должна была выгнать, накричать, унизить.
Но ненависти не было. Только усталость. И странное, неуместное сочувствие.
— Регина, — сказала она тихо. — Мы все врём. Себе, другим. Всю жизнь. Ты — не исключение. И я — не исключение.
— Вы меня прощаете?
— Нет. Пока нет. Но… — Нина помолчала. — Но я тебя понимаю. И это уже что-то.
Регина заплакала — тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, она не вытирала.
— Что мне делать, Нина Сергеевна? Как жить дальше?
— Честно, — сказала Нина. — Просто — честно. С собой, с другими. Это трудно. Но другого пути нет.
Она встала, налила чай — себе и Регине. Поставила чашку перед девочкой.
— Пей. Согрейся. А потом — иди домой. И начинай жить заново.
Регина обхватила чашку ладонями. Подняла глаза — мокрые, красные, но уже не пустые.
— Спасибо.
— Не за что. Пока — не за что.
Нина села напротив. Пила чай, смотрела на бывшую ученицу.
Два предательства за два дня. Витька. Регина. И оба — признались. Оба — просят понять.
А она? Она сама — кого предала? Кому врала? И хватит ли у неё смелости признаться?
За окном шёл снег. Первый в этом году — ранний, октябрьский. Нина смотрела на белые хлопья и думала, что жизнь — странная штука. Рушится, когда не ждёшь. И начинается заново — когда уже не надеешься.
Источник: Фальшивая нота 5