Начало рассказа
Глава 7. Срыв
Ночь у Андрея Нина запомнила надолго.
Они сидели втроём на кухне — Андрей, Соня и она. Пили чай, молчали. Потом Соня начала говорить. Сначала тихо, сквозь зубы. Потом — громче, злее. Про то, как ненавидела отца все эти годы. Как винила его. Как мечтала, чтобы он исчез.
Андрей слушал. Не перебивал, не оправдывался. Только кивал.
Потом заговорил сам. Про Лену. Про её болезнь. Про последние месяцы, когда она угасала — медленно, страшно. Про то, как она попросила его не говорить Соне правду. «Пусть злится на тебя. Это легче, чем злиться на меня. Мёртвых не простишь — а живых можно».
— Она так сказала? — прошептала Соня.
— Да.
— Дура. — Девочка всхлипнула. — Дура она была, мама. Я бы простила. Я бы всё поняла. А так… — Голос сорвался. — А так я четыре года ненавидела тебя. Вместо того чтобы горевать нормально.
— Я знаю.
— И ты молчал!
— Я обещал ей.
Соня встала. Подошла к окну, уткнулась лбом в стекло.
— Я тебя всё ещё ненавижу, — сказала она глухо. — Но уже не так сильно.
— Это начало, — ответил Андрей.
Нина смотрела на них и думала: вот так выглядит честность. Больно, страшно, неуклюже. Но живо.
* * *
Домой она вернулась под утро. Витька не спал — сидел на кухне в темноте.
— Где была?
— У коллеги. Помогала с дочерью.
— Всю ночь?
— Да.
Он помолчал. Потом включил свет — резкий, больной после темноты.
— Нина, нам надо поговорить.
— Сейчас?
— Да. Сядь.
Она села. Он стоял у плиты, спиной к ней.
— Мне предложили работу. В другом городе. Преподавать в консерватории. Вокал и сценическое мастерство.
Нина молчала.
— Хорошая должность. Зарплата приличная. Квартиру дают служебную.
— Когда?
— Через две недели. Если соглашусь.
Он повернулся. Лицо усталое, чужое.
— Я думаю согласиться.
Нина смотрела на него. На человека, с которым прожила тридцать лет. Которого любила — когда-то. Которого ненавидела — тихо, исподволь. Которого так и не узнала — по-настоящему.
— Это не из-за Регины, — сказал он. — Она тут ни при чём. Просто… мне нужно уехать. Начать заново. Здесь я задыхаюсь.
— А как же мы?
— А есть ещё «мы»?
Вопрос повис в воздухе. Нина искала ответ — и не находила.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Честно — не знаю.
— Вот и я не знаю. — Он сел напротив. — Тридцать лет, Нина. Тридцать лет мы жили рядом — и мимо друг друга. Оба виноваты. Оба накосячили. Но, может… может, дело не в вине. Может, мы просто — закончились. Как песня, которую допели до конца.
— Красиво говоришь.
— Я знаю. — Он усмехнулся. — Всегда умел красиво говорить. Жить — не умел. А говорить — пожалуйста.
Нина встала. Подошла к окну. За стеклом светало — серое, тусклое утро.
— Езжай, — сказала она. — Если хочешь — езжай. Я не буду держать.
— А как же квартира? Имущество? Развод?
— Потом разберёмся. Не сейчас.
Он подошёл сзади. Положил руку на плечо — легко, осторожно.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не кричишь. Не швыряешь тарелки. Не проклинаешь.
— Сил нет, — ответила она честно. — На проклятия сил не осталось.
Они стояли у окна — рядом, но не вместе. Как все последние годы.
* * *
Неделя пролетела как один день. Витька собирал вещи. Нина работала. Они почти не пересекались — и обоим было легче.
В субботу — конкурс.
Нина приехала в филармонию к десяти. Маша уже была там — бледная, трясущаяся.
— Нина Сергеевна, я не могу. У меня голос пропал.
— Покажи.
Маша открыла рот — и выдала сиплый писк.
— Нервы, — сказала Нина спокойно. — Голос на месте. Просто связки зажаты. Дыши. Медленно, глубоко.
— Я не могу!
— Можешь. — Нина взяла её за руки. — Посмотри на меня. Вдох — на четыре счёта. Выдох — на восемь. Давай вместе.
Они дышали — минуту, две, пять. Постепенно Маша перестала трястись. Щёки порозовели.
— Теперь попробуй. Тихонько. «А».
— А-а-а… — Голос вышел чистый, ровный.
— Вот видишь. Всё на месте. — Нина улыбнулась. — Ты готова, Маша. Ты готова уже давно. Осталось только выйти и спеть.
— А если облажаюсь?
— Тогда облажаешься. И это тоже опыт. Но ты не облажаешься. Я знаю.
За кулисами появился Андрей. С ним — Соня. Девочка выглядела иначе, чем неделю назад: волосы убраны, глаза живые.
— Мы пришли поддержать, — сказал Андрей. — Если можно.
— Можно. — Нина кивнула Соне. — Привет.
— Привет. — Девочка помялась. — Спасибо. За тот день. Ну, на кладбище.
— Не за что.
— Есть за что. — Соня посмотрела ей в глаза. — Вы первая сказали мне правду. Не папа — он боялся. А вы.
Нина не знала, что ответить. Промолчала.
Объявили пятиминутную готовность. Маша сжала её руку.
— Нина Сергеевна…
— Иди. И помни: ты поёшь не для жюри. Ты поёшь для себя. Для той девочки, которая мечтала петь. Не подведи её.
Маша кивнула. Выпрямилась. И пошла к сцене.
* * *
Нина сидела в зале, зажав руки между коленями. Рядом — Андрей и Соня. Через три ряда — Катька с Олегом. Пришли поддержать, хотя Машу не знали.
Витьки не было. Он уехал вчера. Пожал руку на прощание — как чужому. Сказал: «Позвоню, когда устроюсь». Она кивнула. Не плакала. Не было слёз.
Маша вышла на сцену.
Маленькая, тоненькая, в простом чёрном платье. Рядом с роялем казалась совсем ребёнком. Нина сжала руки сильнее — костяшки побелели.
Аккомпаниатор взял первые аккорды.
«Колыбельная» Гречанинова. Та самая — простая, почти детская. Маша любила её. Говорила: «Она про маму, которая всегда рядом. Даже когда её нет».
Маша открыла рот — и запела.
И всё исчезло.
Зал, люди, конкурс — всё растворилось в голосе. Чистом, звенящем, живом. Маша пела так, как учила её Нина: честно, от сердца. Без фальши, без страха. Каждая нота — на своём месте. Каждое слово — настоящее.
Нина почувствовала, как по щекам текут слёзы. Не вытирала. Пусть.
Рядом всхлипнула Соня. Андрей молча взял дочь за руку. Она не отняла.
Маша допела. Тишина — секунда, две. Потом — аплодисменты. Сначала робкие, потом — шквал. Зал встал.
Девочка стояла на сцене, ошарашенная. Искала глазами Нину в зале. Нашла. Улыбнулась — широко, по-детски.
Нина подняла руку. Показала: «Молодец». Большой палец вверх.
Этого хватило.
* * *
После концерта толпились в фойе. Маша получила первое место — единогласно. Диплом, цветы, фотографии. Мама её рыдала от счастья. Папа жал всем руки.
Нина стояла в стороне и смотрела.
— Ты плачешь, — сказал Андрей, подойдя.
— Это от радости.
— Знаю.
Соня топталась рядом — неловко, не зная, куда деть руки.
— Нина Сергеевна, — сказала она вдруг. — Я хочу вернуться в музыкалку. На скрипку.
— Правда?
— Да. Мама… мама хотела, чтобы я играла. Я думала — если брошу, ей будет больно. Там, где она. А потом поняла: ей больнее, что я бросила. — Девочка помолчала. — Это глупо, да?
— Нет. Совсем не глупо.
Катька подошла, обняла мать.
— Мам, ты как?
— Хорошо, Катюш. Впервые за долгое время — хорошо.
— Папа звонил?
— Нет пока. Доехал, наверное, ещё не устроился.
— Ты… ты в порядке? Что он уехал?
Нина подумала.
— Да. В порядке. Странно, но — да.
Олег стоял рядом — молчаливый, неловкий. Катька посмотрела на него, потом на мать.
— Мам, мы с Олегом решили. Поживём отдельно какое-то время. Не развод — просто пауза. Чтобы понять, хотим ли быть вместе.
— Это хорошо, — сказала Нина. — Пауза — это хорошо. Иногда нужно отойти, чтобы увидеть.
Катька обняла её снова — крепко, по-детски.
— Люблю тебя, мам.
— И я тебя.
Толпа редела. Маша уехала с родителями — праздновать. Катька с Олегом тоже ушли. Соня отправилась домой — готовить ужин. «Папа придёт — а есть нечего. Непорядок».
Остались двое — Нина и Андрей.
— Проводить тебя? — спросил он.
— Да. Если хочешь.
— Хочу.
Они вышли на улицу. Вечер был холодный, но ясный. Звёзды уже проступали на тёмном небе.
— Андрей, — сказала Нина, когда они дошли до её подъезда.
— Да?
— Я не знаю, что будет дальше. С нами. Со мной. Ничего не знаю.
— Я тоже.
— Но… — она помолчала. — Но я рада, что ты рядом. Что ты есть. Это важно.
Он улыбнулся — тихо, как умел только он.
— Этого достаточно. Пока — достаточно.
Она кивнула. Поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку — быстро, почти случайно.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
Нина вошла в подъезд. Поднялась по лестнице. Открыла дверь в пустую квартиру.
Пустую — но не одинокую. Впервые за много лет.
Источник: Фальшивая нота 7