Начало рассказа
Глава 4. Модуляция
Катька довезла до подъезда и хотела подняться — Нина не пустила.
— Сама, Катюш. Мне надо самой.
— Ты уверена?
— Нет. Но всё равно — сама.
Дочь обняла её — крепко, по-взрослому. Когда она успела вырасти? Вроде вчера ещё бегала с косичками, а сегодня — обнимает мать, которую бросил муж. Круговорот.
— Позвони, если что. В любое время.
— Позвоню.
Нина вышла из машины. Постояла у подъезда, глядя на свои окна. Третий этаж, два светятся. Витька дома.
Двадцать восемь лет она поднималась по этим ступенькам. Сначала — молодая, влюблённая, с животом на седьмом месяце. Потом — с коляской, с пакетами из магазина, с тетрадками учеников. Тысячи раз. А сегодня — будто впервые. И в последний.
Достала ключи. Руки не дрожали. Странно. Она думала, будут дрожать.
* * *
Витька сидел на кухне с газетой. Очки на носу, чашка чая. Как обычно. Как каждый вечер последние десять лет.
— О, пришла. — Поднял глаза. — Ты чего мокрая такая?
— Дождь.
— Зонт-то где?
— Забыла.
Он хмыкнул, уткнулся обратно в газету. Нина стояла в дверях и смотрела на его макушку. Седая, с просвечивающей кожей. Когда он облысел? Она не заметила. Как не заметила много чего другого.
— Вить.
— М?
— Отложи газету.
Что-то в её голосе заставило его поднять голову. Посмотрел внимательно — впервые за чёрт знает сколько времени.
— Что случилось?
— Я сегодня с Региной виделась.
Пауза. Короткая — секунда, может, две. Но Нина увидела, как дрогнули его пальцы на газете. Как на мгновение застыл взгляд.
— И что? — Голос ровный. Слишком ровный.
— Она мне всё рассказала.
Тишина.
Витька медленно снял очки. Положил на стол. Сложил газету — аккуратно, по сгибам.
— Что именно — всё?
— Полгода, Вить. Полгода ты мне врёшь. Про консультации, про задержки на работе. Полгода.
Он молчал. Смотрел в стол.
— Ничего не скажешь?
— А что тут скажешь? — Он поднял глаза. Не виноватые — усталые. — Ты всё знаешь. Чего ты хочешь услышать?
— Не знаю. Может, «прости»? Или хотя бы «мне жаль»?
— Прости, — сказал он. Плоско, без выражения. — Мне жаль.
— Ты сам-то веришь в то, что говоришь?
— Нет.
Нина села на табуретку напротив. Ноги не держали.
— Почему, Вить? Двадцать восемь лет — и вот так?
Он откинулся на спинку стула. Потёр лицо руками.
— Ты правда хочешь знать?
— Хочу.
— Потому что ты на меня не смотришь. Давно уже. Ты смотришь сквозь. Как будто я — мебель. Часть интерьера. Был голос — была Нина. Не стало голоса — и Нины не стало.
Нина открыла рот — и закрыла. Слова застряли.
— Я для тебя умер семь лет назад, — продолжал он. — Когда с операции вернулся. Помнишь, как ты плакала? Не от жалости — от разочарования. Я видел. Ты думала, я не замечу, но я заметил.
— Это неправда.
— Правда, Нина. Ещё какая правда.
Она молчала. Потому что… потому что где-то — глубоко, на самом дне — он был прав. Она плакала не только от жалости. Она плакала от того, что её жизнь — та, которую она себе представляла — закончилась. Жена великого певца. А стала — жена бывшего певца. Никто.
— Это не оправдание, — сказала она наконец.
— Я и не оправдываюсь. Просто объясняю.
* * *
— Ты её любишь?
Витька помолчал.
— Не знаю. Может быть. Она на меня смотрит так, как ты смотрела раньше. Давно. Когда я ещё пел.
— Я и сейчас так смотрю.
— Нет, Нина. Не смотришь. Ты смотришь на то, что осталось. На обломки. А она видит меня целым.
Нина встала. Прошлась по кухне — три шага туда, три обратно. Негде развернуться. Двадцать восемь лет в этой клетке.
— И что теперь? — спросила она, остановившись у окна. — Уйдёшь к ней?
— Не знаю.
— Не знаешь? — Она обернулась. — Полгода роман — и не знаешь?
— А ты знаешь, чего хочешь? — Он тоже встал. — Ты хоть раз за эти годы спросила себя — чего ты хочешь? Не для меня, не для Катьки, не для учеников — для себя?
Нина молчала.
— Вот и я не знаю, — сказал Витька. — Мы оба, Нина. Мы оба потерялись. Только ты этого не замечала. А я — заметил.
— И поэтому решил трахаться с моей ученицей?
Грубое слово вырвалось само — она никогда так не говорила. Витька вздрогнул.
— Это было жестоко.
— А то, что ты сделал — не жестоко?
Он не ответил. Стоял у стола, руки в карманах. Чужой. Совсем чужой.
— Я не буду просить прощения, — сказал он. — Не потому что не виноват. Виноват. Но ты тоже виновата. Мы оба. И если ты честно посмотришь на нашу жизнь — ты это увидишь.
— Я виновата? — Голос сорвался. — Я тридцать лет на тебя положила! Карьеру бросила! Могла петь — не хуже Регины твоей! Но нет — семья, дом, ребёнок. А ты мне теперь говоришь, что я виновата?
— Я тебя не просил бросать карьеру.
— Что?
— Не просил. Ты сама решила. И потом всю жизнь мне это припоминала. Молча, взглядами, вздохами. Думаешь, я не чувствовал?
Нина прислонилась к стене. В голове шумело.
Он прав. Господи, он прав. Она всю жизнь несла эту жертву как флаг. «Я ради тебя». «Я для семьи». А сама — злилась. Тихо, глубоко, каждый день. И он это видел.
— Нам надо поговорить нормально, — сказала она. — Не сейчас. Завтра. Когда оба успокоимся.
— Хорошо.
— Ты сегодня спишь на диване.
Он кивнул. Взял подушку из шкафа, ушёл в гостиную.
Нина осталась на кухне. Долго стояла, глядя в темноту за окном.
Он прав. И она права. И оба неправы. Как так вышло? Когда они перестали разговаривать — и начали только обвинять?
* * *
Она не могла уснуть. Ворочалась час, два — потом встала, оделась и вышла из дома.
Куда идти — не знала. Ноги сами понесли. Мимо школы, мимо парка, мимо старых домов с облупившейся штукатуркой. Город спал. Фонари горели через один — экономия.
Остановилась у знакомой двери. «Ностальгия». То самое кафе, где днём сидела с Региной. Но сейчас — ночь. И в окнах свет. И музыка — тихая, джазовая.
По выходным тут играют живую музыку. Она знала. Андрей рассказывал — он тут подрабатывает. Играет на рояле для полуночников.
Нина толкнула дверь.
Внутри — полумрак, свечи на столах. Людей мало: парочка в углу, мужик у барной стойки, компания студентов. И на маленькой сцене — рояль. И за роялем — Андрей.
Он её не видел. Играл что-то медленное, грустное. Руки двигались плавно, голова чуть склонена. Нина стояла у входа и смотрела.
Пятнадцать лет работали вместе — а она никогда не видела, как он играет. По-настоящему, не аккомпанемент на уроках. Это было… другое. Он был другой. Живой, настоящий.
Музыка кончилась. Андрей поднял голову — и увидел её.
Нина помахала — неловко, как школьница. Он кивнул, сказал что-то бармену, встал из-за рояля и пошёл к ней.
— Нина? Ты чего тут?
— Не спится.
— Садись. — Он подвёл её к угловому столику. — Чай? Или чего покрепче?
— Покрепче.
Он принёс два бокала красного. Сел напротив.
— Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Что случилось. У тебя лицо такое… как будто мир рухнул.
Нина отпила вина. Терпкое, тёплое. По телу разлилось что-то похожее на спокойствие.
— Витька мне изменяет. С Региной.
Андрей не удивился. Не охнул, не стал ахать. Просто кивнул.
— Я догадывался.
— Откуда?
— На концерте видел. Как он на неё смотрит. И как она на него.
— Почему не сказал?
— А что говорить? «Нина, твой муж западает на молодую»? Ты бы мне поверила?
— Не знаю. Наверное, нет.
Они помолчали. Андрей крутил бокал в пальцах — тех самых, длинных, музыкальных.
— Я когда жену потерял, — сказал он вдруг, — думал, всё. Конец. Лена была… она была всем. Мы двадцать лет вместе прожили. И когда она ушла — я не знал, как жить. Сонька меня ненавидит, работа не радует, музыка — и та стала чужой. Год так прожил. Как в тумане.
— А потом?
— Потом понял: туман — это я сам. Не жизнь такая — а я её такой вижу. И начал выбираться. Медленно, по шагу. Вот — играю тут по ночам. Не ради денег — ради себя. Чтоб помнить, зачем живу.
Нина смотрела на него. Седина на висках, очки в тонкой оправе, морщинки у глаз. Обычный мужчина за пятьдесят. Но что-то в нём было — тёплое, надёжное.
— Андрей, можно спросить?
— Спрашивай.
— Тогда, на концерте в консерватории. Тридцать лет назад. Ты сказал — подумал что-то. Когда меня услышал. Что ты подумал?
Он помолчал. Долго — может, минуту.
— Что хочу, чтобы ты так пела для меня.
Нина замерла.
— Не смотри так, — он усмехнулся. — Тридцать лет прошло. Ты вышла за Виктора, я женился на Лене. Жизнь сложилась как сложилась. Но тогда… тогда я был молодой и влюблённый. И глупый.
— Ты никогда не говорил.
— А зачем? Ты была счастлива. Я не хотел мешать.
Нина допила вино. В голове шумело — то ли от алкоголя, то ли от слов.
— Мне пора, — сказала она. — Поздно уже.
— Давай провожу.
— Не надо. Я сама.
Она встала. Он тоже — придержал ей дверь.
— Нина.
— Да?
— Если будет тяжело — звони. В любое время. Я тут. Никуда не денусь.
Она кивнула. Вышла на улицу.
Дождь кончился. Звёзды проглядывали сквозь тучи — редкие, бледные.
Тридцать лет. Тридцать лет он молчал. А она — не видела. Не замечала. Как много всего она не замечала.
* * *
Дома было тихо. Витька спал на диване — или делал вид.
Нина прошла в спальню, легла. Закрыла глаза.
В голове крутилось: Витькины слова, Андреево признание, Регинины слёзы. Всё смешалось.
«Ты сама решила». «Я хотел, чтобы ты пела для меня». «Он смотрит в меня и видит себя молодого».
Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение.
Регина.
«Нина Сергеевна, простите, что поздно. Я должна вам сказать. Я всё закончила. С Виктором Павловичем — всё. Сегодня вечером позвонила ему и сказала, что больше не могу. Не хочу быть такой. Простите меня. Если сможете».
Нина смотрела на экран.
Закончила. Регина закончила.
А она — Нина — только начинала. Начинала понимать, что жизнь, которую она прожила, была не совсем её. И что где-то впереди — может быть — есть другая.
Настоящая.
Источник: Фальшивая нота 4